— Интересно, — произнёс он задумчиво. — Большинство теряет сознание на пятой секунде.
Мирра впилась ногтями в ладони, пока кровь не выступила на коже. Она подняла голову, встречая его взгляд:
— Я... не... большинство...
Его бровь дёрнулась — единственное проявление эмоции. Потом он отступил, и боль исчезла так же внезапно, как началась. Мирра едва удержалась, чтобы не упасть лицом в холодный камень.
— Поздравляю, Вейн, — Элиан повернулся к экзаменатору. — Она сдала.
— Но... процедура...
— Я сказал. — В его голосе впервые прозвучала сталь.
Когда он вышел, зал взорвался шёпотом. Мирра поднялась, всё ещё дрожа, и поймала на себе десятки взглядов: зависть, страх, любопытство. Но она видела только спину Элиана, растворяющуюся в тени коридора.
В кармане её мантии что-то жгло кожу. Она сунула руку внутрь и вытащила смятый пергамент. На нём кровью (её кровью?) было выведено:
«Твой барьер красив, как девственность. И так же бесполезен. До завтра».
Глава 2 Игра на обжигающих углях
Тени в коридорах Академии Седры сгущались к полуночи, превращаясь в подобие жидкой тьмы. Мирра шла, прижимая к груди свиток с расписанием, где жирным шрифтом значилось: «Куратор — Элиан Соларис. Зал Пробуждённых Рун. 22:00».
Её пальцы дрожали, оставляя на пергаменте влажные отпечатки. Она ненавидела эту слабость. Ненавидела его. Но больше всего — то, как тело предательски откликалось на память о его прикосновении.
Зал Пробуждённых Рун был пуст. Мирра остановилась на пороге, впитывая запах дыма и старого камня. Стены здесь были покрыты шрамами — следы древних заклятий, выжженных в камне так глубоко, что даже время не смогло их стереть.
В центре зала, на пьедестале из чёрного базальта, лежала книга с обложкой из человеческой кожи. Говорили, что в ней записаны имена тех, кто осмелился призвать демонов Пропасти. Большинство страниц были чисты.
— Ты опоздала на семь минут.
Он стоял за её спиной. Мирра не услышала шагов — он материализовался из тени, как ночной кошмар. Элиан был одет в чёрный халат с вышитыми серебром рунами по краям. Глубокий вырез на груди обнажал кожу, бледную и гладкую, будто отполированную льдом.
— Я... —начала она, но он перебил, подойдя так близко, что края его халата коснулись её рук.
— Не оправдывайся. Твоё время принадлежит теперь мне.
Он повернулся и двинулся к центру зала, не оглядываясь. Мирра последовала, стиснув зубы. Её взгляд упал на его спину — ткань халата колыхнулась, обнажив на мгновение линию позвоночника. Она вспомнила, как его пальцы жгли её кожу, и сглотнула ком в горле.
— Сними мантию, — приказал он, останавливаясь у пьедестала.
— Что?
— Ты слышала.
Мирра замерла. Воздух стал густым, как сироп. Она медленно расстегнула застёжки, и тяжёлая ткань упала к её ногам, оставив её в тонкой рубашке и кожаных штанах. Холод камня пробирался сквозь подошвы сапог.
Элиан расстегнул пояс халата. Ткань соскользнула с его плеч, обнажив спину. Мирра ахнула. Его кожа была испещрена шрамами — не грубыми рубцами, а изящными линиями, складывающимися в узор. Руны. Они светились тусклым серебром, как лунная дорожка на воде.
— Подойди, — он не повернулся. — Ты будешь рисовать.
— Рисовать? — она не поняла.
— Руну Аштар. На моей спине. Пальцем.
Мирра почувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Руна Аштар — запретный знак, символ цепей, сковывающих душу. Её учили, что даже мысленное воспроизведение этой руны может разорвать разум.
— Ты... сошёл с ума?
Элиан обернулся. Его глаза вспыхнули, как лезвия при ударе.
— Страх — роскошь. Ты её не заслужила.
Он схватил её запястье и притянул к себе. Его пальцы обожгли кожу, и Мирра вскрикнула, но звук застрял в горле. Элиан повернул её руку ладонью вверх и провёл ногтем по линии жизни. Кровь выступила мгновенно, алая и горячая.
— Твоя кровь — чернила. Моя кожа — пергамент. Рисуй.
Он отпустил её и снова повернулся спиной. Мирра дрожала, но шагнула вперёд. Её палец коснулся его кожи.
Тепло. Такое же, как тогда, в экзаменационном зале. Но теперь оно не обжигало — оно лилось в вены, как вино.
Она провела линию от основания его шеи вниз, следя, как её кровь смешивается с его серебряными шрамами. Элиан не дёрнулся, но дыхание его участилось.
— Неправильно, — он произнёс сквозь зубы. — Ты дрожишь.
— Я... не дрожу, — солгала она, выводя изгиб руны.