— Расскажи ещё о своём доме, — попросила она.
— Наш дом стоит на утёсе, — он продолжил, и голос его стал глубже, будто вбирая шум воображаемых волн. — Отец ловит рыб, которые светятся в темноте. Мы запускаем их в небо вместо фонарей.
Мирра закрыла глаза, представляя это: синие огни, танцующие над чёрной водой. Мир без теней, без рун, без его серебряных глаз.
— Ты могла бы увидеть это сама, — Трин положил лютню на траву. Его пальцы, тёплые и шершавые, коснулись её щеки. — Если захочешь.
Она знала, что будет дальше. Видела, как его взгляд скользит к её губам ещё с того дня, когда он поднял её книги в библиотеке. Мирра наклонилась вперёд, позволив его губам коснуться своих. Это был мягкий поцелуй, как прибой, омывающий песок. Беззубый. Без боли.
Но когда её рука легла ему на шею, она почувствовала холод.
За спиной Трина, в арке, увитой плющом, стоял он. Элиан. Неподвижный, как статуя, его глаза светились в полумраке, как клинки под луной. Его пальцы сжимали ветвь плюща, и листья чернели, скручиваясь от прикосновения.
Мирра дёрнулась, но Трин, приняв это за страсть, притянул её ближе. Его губы стали настойчивее, а рука скользнула к её талии. Она хотела оттолкнуть его, но сила воли растворилась. Всё её существо кричало о другом прикосновении — жгучем, грубом, том, что оставляло синяки на душе.
Элиан шагнул вперёд. Тень от него потянулась через весь сад, поглощая свет лилий. Мирра ждала, что он взорвётся, сорвёт её с Трина, вонзит зубы в её губы, как тогда в ритуальном зале. Но он лишь поднял руку, касаясь пальцем собственных губ. Потом повернулся и растворился в воздухе, словно дым.
Трин отстранился, его лицо сияло.
— Ты дрожишь, — прошептал он.
— Это от холода, — солгала Мирра, пряча лицо в его плече.
Его рубаха пахла солью и древесной смолой. Ничего общего с полынью и пеплом.
Но даже когда он обнял её, холодок между лопаток не исчез.
Ночью Мирра проснулась от того, что простыни стали влажными. Луна, пробиваясь сквозь решётку окна, рисовала на полу клетку. Она попыталась встать, но что-то удержало её — невидимые руки, обвившиеся вокруг талии.
— Ты смогла дышать чужим воздухом, — голос Элиана прозвучал у неё в ухе, хотя в комнате никого не было. — Но ты никогда не научишься его любить.
Она зажмурилась, но образы настигли её. Его пальцы скользили по её бёдрам под тонкой тканью ночной рубашки, оставляя следы, похожие на руны. Губы касались шеи, но не кусали — целовали, медленно, с непереносимым садизмом нежности.
— Я не хочу тебя, — прошептала она в пустоту, но тело выгнулось навстречу призрачным ласкам.
— Врёшь, — он материализовался над ней, его силуэт просвечивал сквозь лунный свет. — Ты жаждешь не меня. Ты жаждешь себя — той, какой становишься, когда я касаюсь тебя.
Его рука скользнула между её ног, и Мирра застонала, ногти впиваясь в матрас. Это не было реальностью — его не было здесь. Но её нервы горели, как будто он выжигал руны прямо на её коже.
— Трин целует, как молитву, — он прижал её к постели, и его дыхание смешалось с её. — Но ты предпочитаешь кощунство.
Она попыталась ударить его, но рука прошла сквозь дым. Элиан рассмеялся, и звук разлился по комнате, как вино.
— Ты можешь бежать, — его губы коснулись её живота, оставляя невидимые ожоги. — Но каждый раз, когда ты закроешь глаза, я буду здесь. В твоих снах. В твоих мыслях. В каждой клетке, что кричит моё имя.
Мирра проснулась с воплем. Простыни были спутаны, волосы прилипли ко лбу. На запястье красовался след — ожог в форме спирали, идентичной рунам на спине Элиана.
Она вскочила, схватив кувшин с водой, и вылила его на лицо. Отражение в зеркале было чужим: глаза лихорадочно блестели, губы опухли от несуществующих поцелуев.
— Это просто сон, — прошептала она, прижимая ладонь к ожогу. Боль была настоящей.
В углу комнаты шевельнулась тень. Мирра замерла, но это был лишь ветер, играющий шторами. Однако когда она снова легла, на подушке лежал чёрный лепесток лунной лилии. Раздавленный, как сердце после бури.
Трин ждал её утром у фонтана с водой, окрашенной в золото из-за минералов. Он протянул ей цветок — редкий гибрид лилии и розы, выращенный в оранжереях.
— Для тебя, — улыбнулся он. — Он цветёт раз в десятилетие.
Мирра взяла цветок, но шипы впились в палец. Капли крови упали в воду, расплываясь как облака.
— Спасибо, — она попыталась улыбнуться, но боль от укола смешалась с болью в запястье.
Трин взял её руку, чтобы перевязать ранку, но вдруг замер. Его глаза расширились: под повязкой виднелся спиральный ожог.