Музалон. Я подам рапорт императору.
Ангел. Пожалуйста, но только после завершения операции... Господа, я вынужден сказать неприятную вещь. В отношении любого офицера, который осмелится в боевой обстановке саботировать мои приказы, я буду действовать строго по уставу. Вы меня понимаете?
Стратиотик. Вы грозите нам расстрелом.
Музалон. Если ваш план приведет к разгрому...
Ангел. Я знаю, что тогда будет. И вы знаете.
(Молчание.)
Ангел. Адмирал Музалон! Лично для вас я сделаю уступку. Если вы категорически против моего плана, я готов пойти на нарушение устава и освободить вас от командования. В этом случае я поведу линкоры к Токугаве сам.
Музалон. Мне надо подумать.
Ангел. У вас есть на это полчаса. Теперь вы, адмирал Макензен. Укурмию защищают три или, если не повезет, четыре линкора из группы флотов "Е". Ваш козырь — естественно, маневренность. С четырьмя линейными крейсерами вы должны сбить их все в первые минуты боя. А идеальный вариант — это чтобы боя, как такового, вообще не было. Займитесь сейчас трассами подхода к цели... там есть "черные зоны", идите по ним — лоцию я уже скинул на ваш комм. Вопросы?
Макензен. Какие линейные крейсера вы у меня забираете?
Ангел. Какие назовете.
Макензен. Берите "Тирпица" и "Шпее".
Ангел. Принято. Еще вопросы?
Фрегаттен-капитан Макс фон Рейхенау, командир ЛКР "Райнхард Шеер". Вопрос у меня.
Ангел. Слушаю, фрегаттен-капитан.
Рейхенау. Разрешено ли нам вести огонь по поверхности планеты? Если, конечно, мы решим, что в этом есть военная необходимость.
(Молчание.)
Ангел. Да. Разрешено. Разумеется, только в самом крайнем случае. Выигрыш войны этого стоит.
— Я не помешаю?
Два офицера, сидевшие в глухом зале за овальным столиком, вскочили и вытянулись.
Адмирал Макензен махнул им рукой, веля садиться.
— Черт-те что, — сказал он. — А, вот кресло... Макс, не сочтите за труд, включите кофейный аппарат.
Белый куб зашумел. Макс фон Рейхенау подставил чашку, протянул ее.
— Завтра, — сказал Макензен, ни на кого ни глядя.
Рейхенау пожал плечами.
— Завтра так завтра. Непонятно, правда, когда он все успел...
— Мне тоже это непонятно, — проворчал Макензен. — Особенно учитывая, что об этом плане не знал даже его начальник штаба... Я уж начинаю верить слухам, что он киборг.
Рейхенау закинул ногу на ногу и покачал носком блестящего ботинка. Обычно даже офицеры носили в походе мягкие боты; но капитан флагманского линейного крейсера пока что считал нужным точно блюсти форму.
— Я не верю в киборгов, — сообщил Рейхенау. — В очень странных людей верю, это да. Интереснее другое. Чего вы ждете от этой операции, Людвиг-Иоганн? Сказать можете?
Второй сидевший на диване офицер с интересом повернул голову — не каждый день услышишь обращение к адмиралу прямо по имени. Но Макензен, похоже, принял это как должное.
— Сначала познакомьте меня с коллегой, Макс, — сказал он.
— О, извините, — сказал Рейхенау. — Это старший лейтенант Котов. Андрей Николаевич. (Молодой офицер встал и поклонился.) Наш навигатор.
Макензен кивнул и, не вставая, протянул старшему лейтенанту руку.
— Простите, — сказал он. — Устал. От нынешней операции я жду, что она кончится провалом и приведет к затягиванию войны. Ангеловский план формально правилен, но он не имеет никакого запаса прочности. Даже старый проект Объединенного флота был все-таки менее авантюрным... Где тонко, там и рвется, знаете такую пословицу? В любом случае, теперь нам теперь остается только честно выполнять этот план. И надеяться на чудо.
Он залпом допил кофе и тяжело поднялся.
— Не вставайте... Я пойду посплю. И вам советую. Шесть часов сна — почти вечность... — с этими словами Макензен удалился, аккуратно закрыв за собой дверь отсека.
Оба офицера посмотрели на пустое кресло.
— Где тонко, там и рвется, — пробормотал старший лейтенант Котов.
Рейхенау остро взглянул на него.
Котов усмехнулся и продекламировал:
— "Отзовись, пожалуйста. Да нет, не отзовется. Ну и делать нечего. Проживем и так. Из огня да в полымя, где тонко, там и рвется, палочка-стукалочка, полушка-четвертак..." Человек, который написал эти стихи, посвятил их своей жене. Они до этого прожили вместе тридцать лет, причем в чужой стране, в эмиграции — было тогда такое слово. В нищете. Но не расстались. И было это почти тысячу лет назад. Самые нежные стихи на свете... Из них я эту пословицу и знаю, собственно.