Допрашиваемый молчал. Хан, у которого пересохло горло, понемногу начинал злиться. Если бы этот лейтенант попал к любому из младших следователей, он бы сейчас уже был хрипящим куском кровавого мяса. И он это понимает. Что ему пока невероятно везет. Не может не понимать. Нормальная рабочая ситуация: попался — выкладывай козыри, какие можешь. Если возможность дадут. А ему выпал шанс — такой, какой из попадающих сюда достается, может быть, одному на десять тысяч. И вот же — выпендривается...
Допрашиваемый молчал, и Хана это уже беспокоило. Не ушел ли он в психоз? Очень было бы некстати. Получить что-то полезное, конечно, можно и на волне психоза, но в данном случае осмысленный диалог будет куда полезнее... И тут Хан увидел, что "лейтенант Джеймс Гупта" плачет.
Он не поверил своим глазам. Шагнул к электрощитку и повернул ручку реостата. По лицу лейтенанта, освещенному рабочими лампами, текли самые настоящие слезы.
— Я... не понимаю... Чего вы хотите? Ну что я... чем мне поклясться? Я рассказываю, что помню... Базу помню... командировку помню... ну спросите... ну... что я вам еще... — он сбился, застонал, задергался, слезы потекли сильнее. — Это ошибка! Мне больше нечего сказать! Нечего! Я просто лейтенант... механик... авиамеханик... Я не понимаю ничего... Случайность какая-то... невероятная... не знаю... Ну мне нечего вам сказать! Нечего!!!
Хан молча наблюдал за истерикой. Глаза лейтенанта расширились, в них был настоящий ужас. Не игра. Никто бы не мог так сыграть. Этот человек прекрасно понимал смысл угроз — и боялся по-настоящему.
Если бы ему было нечего сказать, его положение и вправду было бы безвыходным.
Значит, он... искренен?
— Что ты об этом думаешь? — спросил Микава.
Хан пожал плечами. С Микавой они вели вместе не одно следствие. Этому человеку можно было доверять.
— Я думаю, что все плохо, — сказал Хан честно. — В том, что он шпион, сомнений нет никаких. Но его поведение мне очень не нравится. Скорее всего, это гипномаска. Ложная личность, закрепленная внушением — ты знаешь, есть такие техники. Маска, конечно, грубоватая, но для такой короткой миссии, как у него, она бы сгодилась... Если бы миссия прошла штатно. А тут он запаниковал. И, судя по всему, замкнул маску на себя... понимаешь, что это значит?
Микава мотнул головой. Он подбирал с тарелки макароны. На обед они и так уже опоздали.
— Послушай, — сказал Хан. — Любая гипномаска имеет предохранители. Такие веревочки, за которые можно дернуть, чтобы ее снять. Обычно для этого служит произнесение некоторых слов в правильном порядке. Кроме того, маска должна сниматься от некоторых воздействий — например, при слишком сильной боли или при реальной угрозе смерти. — Микава перестал жевать. — Но есть запрещенные приемы, которые позволяют... ну, снять предохранители. Оборвать веревочки. Сделать так, чтобы пароли больше не действовали. Тогда маска не снимется вообще. Никогда.
Микава отложил вилку.
— Никогда? — переспросил он.
Хан сумрачно кивнул.
— Вот именно. Понятное дело, на такое можно пойти только от отчаяния. Он, видимо, решил, что это его единственный шанс хоть как-то спастись. Или... Не знаю я, что там он решил. Это неважно. Важно, что мы с ним теперь будем делать. Понимаешь, он теперь действительно искренне убежден в своей легенде: на сознательном уровне — не прорваться.
Микава отодвинул тарелку и потер подбородок.
— Идиот, — сказал он с чувством. — Ответил бы на наши вопросы, был бы жив и цел... Так и что? Пытать его теперь бесполезно?
— Не знаю я, — сказал Хан. — Может быть, и можно подобрать такое воздействие, что маска слетит. Хочешь попробовать?
Микава покрутил головой.
— Не знаю, — признался он. — Попробовать-то можно. Но кто его знает, где у него там порог? Если он сдохнет, ты же мне башку и оторвешь.
— Оторву, — подтвердил Хан. — А другие предложения есть?
Микава задумался.
— Я бы с медиками поговорил... — вымолвил он.
Хан тяжело вздохнул. И кивнул.
Ровно через сутки они сидели в этой же столовой, вымотанные до предела. Третьим за столиком примостился гвардейский невропатолог доктор Патель.
Хан долго собирался с духом, прежде чем нарушить молчание.
— ...Ладно. Объект мы потеряли. А теперь может мне кто-нибудь хотя бы объяснить: что, черт возьми, случилось?..
— Надо было вагус блокировать, — высказался Патель.
Хан посмотрел на него с отвращением.
— Чего?
— Вагус... Ну, ядро блуждающего нерва. Я думаю, он на какой-то момент понял, что мы с ним делаем, и остановил сердце. Просто усилием воли. Бывает так.
Хан возвел глаза к потолку, чтобы сдержаться.
— А блокада блуждающего нерва ему бы это сделать не дала?
— Ну... да.
— А какого же... (Хан проглотил слово) ты это сейчас говоришь? Во время работы — в голову не пришло?!
— Ну... — Патель смутился. — Мы и так ему уже в мозг семь электродов ввели. Я побоялся вводить еще один. Кто мог знать... Такое очень редко бывает...
От этого лепета Хан отмахнулся.
И тут подал голос Микава.
— Командир, да чего ты так кипятишься? Кое-что он нам все-таки сказал. Сомневаюсь, что мы вытащили бы больше, даже если бы он не сдох. В конце концов, он у нас двадцать часов продержался на нейростенде. Это же рекорд.
— Предложи еще благодарность медицинской службе выразить, — пробормотал Хан. — Ладно. Что сделано, то сделано.
Все помолчали.
В принципе, методика глубокого допроса была разработана давно и применялась уже лет сорок. В основе лежала простая мысль: если нам нужна информация, которую собеседник хочет скрыть — почему не достать ее прямо у него из мозга? Да, читать биотоки мозга непосредственно мы пока не научились. Но мы довольно хорошо знаем, где находятся в мозгу центр боли, центр удовольствия, центр бодрствования, центр перевода информации из оперативной памяти в долговременную... в общем, много-много всего. Избирательно действуя на эти центры, можно поместить нервную систему человека почти в любое состояние. В том числе и в такое, которое заставит информацию выплеснуться наружу.
С точки зрения практики, у метода были недостатки. Он требовал вскрытия черепной коробки — это раз, и не гарантировал выживания клиента — это два. Не говоря об оборудовании, которое было необходимо. Тем не менее, метод работал... Иногда.
— Проваливай, — сказал Хан доктору Пателю. Тот торопливо поднялся.
Хан перевел взгляд на Микаву.
— Ну, и что мы теперь с этим будем делать?
Микава поежился.
— Я... Я не знаю. По тому, что он сказал, предположить можно всякое.
— Сваливаешь ответственность на меня, — констатировал Хан. — За свое предложение, между прочим...
— Хан...
— Не Хан, а господин джемадар-полковник. Ты скажи, тебе самому не страшно от того, что он наговорил? Или у тебя ума не хватает понять, что это значит? Сам на его месте не хочешь оказаться?
Микава поднял руки, как бы защищаясь.
— Нет. Я не боюсь ответственности. Но сейчас... да, сейчас я думаю, что лучше бы его вообще не допрашивали. Или это были бы не мы... Не знаю...
...Хан упал на кровать в офицерской комнате отдыха и тут же заснул. Снилась ему какая-то жуть. Темно-красное пространство, в котором летали изуродованные, но почему-то живые остатки, куски, фрагменты человеческих тел; если бы Хан знал философию, он бы сказал, что это похоже на хаос Эмпедокла. Потом возникла тварь, которая гнездилась в этом пространстве и ловила проплывающее мимо живое. Тварь была омерзительная — гигантская туша с десятком маленьких голов на тонких шеях. Ничего больше не было. Мир состоял из одних чудовищ. И это было навсегда, это было необратимо — вот что хуже всего: сознавать, что только в таком мире тебе теперь и предстоит жить, вечно крича от ужаса...