— Да, — сказала Елена. — Может быть все, и не обязательно разумное... Наверное, на месте Велизария я бы так и сделала. Если бы знала весь расклад...
— Или если бы не знала, — добавил Кирилл.
Она невесело улыбнулась.
— Да... Ураниты — это большое неизвестное. Твой дед... Ну, ты сам знаешь, да? Он действительно не совсем человек, раз взялся играть с такой силой. Я уже и не понимаю, кто кого использует — он их или они его...
— Только мятежников используют все, — сказал Кирилл.
Елена нежно погладила его по плечу.
Кирилл коснулся ее щекой. Слов было не надо.
"Нам бы жить, нам бы жить, нам бы жить. А мы плывем по небу..."
Прочитав сообщение о падении Береники, Михаил Докиан не стал вызывать адъютанта. Он сразу понял, что надо сделать, и сразу решил, что сделает это сам.
Он прислушался к своим чувствам. Боль, но слабая. И детское разочарование. И — неожиданно — сладкое щемление, как бывает, когда вспомнишь о чем-то давнем и дорогом.
Всего несколько часов назад у него была в руках победа.
В каком-то смысле она есть и сейчас. В воображаемом мире. В зазеркалье...
Он всегда был игроком. Знакомых часто удивляло, что он больше всего любит играть в кости — не в шахматы, не в бридж, а в кости. Они не знали, как многообразен мир костей, сколько разных комбинаций в нем возможно. Когда Докиан преподавал в Академии, он всерьез хотел устроить там спецкурс по играм в кости; ему не позволили.
Странно, но большинство взрослых людей не отдает себе отчет в том, насколько наша жизнь случайна. Именно кости — ее самая точная модель...
Он вдруг понял, что наслаждается грустью. Какой красивый был замысел. Сколько он потребовал сил. Как прекрасно все могло сложиться.
Уже ведь почти. Группа флотов Ангела уже висит в системе Токугавы. Готовит высадку.
Все бы у нас получилось, если бы война была обычная. А не гражданская.
Хотя ясно было, что гражданская война — неизбежна. Но одно дело — неизбежность в принципе, и совсем другое — конкретные сроки. Если б сейчас не полыхнуло, у нас бы... черт возьми, у нас действительно был бы шанс закончить войну с Гондваной и перейти к внутренним проблемам, уже имея руки свободными.
Однако — полыхнуло.
И теперь роль Ангела совершенно меняется. В обычной войне он мог быть просто инструментом. Острым, но безопасным при умелом обращении. Но в войне гражданской такой человек, как он, способен быть только самостоятельным игроком. Просто по природе своей. А если еще подарить ему славу победителя — это будет монстр, которого не осилит никто. Вообще никто.
Нельзя выращивать такое чудовище. Даже ценой победы — нельзя.
Если бы вместо него был Андроник...
Докиан поморщился, как от боли. Все. Проехали.
Здесь нас, похоже, переиграли...
Осталось свести партию вничью.
Докиан повернулся к клавиатуре, быстро набрал приказ и нажал клавишу отправки.
— "...немедленно свернуть операцию против Токугавы и отвести все силы на Пандемос". И подпись...
— Он с ума сошел?! — воскликнул адмирал Музалон. — У нас же все получилось!
— Тиберий, что это? — Григорий Акрополит встал. Ему было страшно. И он был страшен.
Тиберий Ангел повернулся вместе с креслом. Совершенно спокойно.
— Это приказ. И мы его слышали.
— Ты... собираешься его выполнить? — Акрополит слепо шагнул вперед.
— Разве мы можем выбирать — выполнять или не выполнять приказы?
— Тиберий! — Акрополит уже кричал. — Мы выиграли войну! У Циннемана все готово! Мы можем сию минуту начать высадку! Это же не повторится никогда!
Ангел молча смотрел на него.
— Тиберий!.. Ну это же ошибка! Это же нельзя!.. Мы никогда себе этого не простим, — у Акрополита вдруг упал голос. — У нас сейчас в руках — верный выигрыш войны. Ты же это знаешь. Тиберий. Для тебя же это шанс всей жизни. Это мне все равно. Тебе — нет. Я не верю... не верю, что ты можешь развернуться. Сейчас. Это... невозможно... Тиберий...
Ангел все еще смотрел. Без выражения.
— Адмирал Акрополит, успокойтесь. Я не могу отказаться выполнять приказ. Но я считаю целесообразным запросить на эту тему мнение старших офицеров группы...
Акрополит, не в силах больше ничего вымолвить, кивнул.
— Только тех, кто прямо сейчас в пределах связи, — добавил Ангел. — Капитан Тагарис?
Командир линкора "Фессалия" Василий Тагарис поднял голову от своего пульта.
— Считаю прекращение наступления сейчас преступным, — сказал он ровно. — Я, капитан цур люфт Тагарис. Под запись. Достаточно?
— Вполне, — сказал Ангел. — Адмирал Музалон?
Командующий линкорами прошелся по центральному посту взад-вперед. Его бородка воинственно торчала.
— Я возражаю против приказа об отступлении... Решительно возражаю. Он ошибочен.
— Благодарю... Адмирал Стратиотик?
На экране осветилось лицо. Аккуратные седеющие усы, карие глаза — и внезапные морщины. За последние десять дней Константин Стратиотик заметно постарел.
— Считаю отступление немыслимым, — сказал он.
— Благодарю. Генерал Циннеман?
Зажегся еще один экран. Командующий наземным корпусом был в гневе. Его брови задрались так, что круглые очки казались лишней деталью.
— Я правильно услышал? Нам предлагают вернуться? Сейчас? Адмирал, мои люди находятся в полной готовности для высадки! Вы понимаете, что это значит? Адмирал! Вы же опытный штабист! Придумайте какой-нибудь ход! Дайте нам сделать необходимое! Адмирал, я ручаюсь за своих людей! Я дам сигнал, и через десять минут уже можно аппарели открывать!
Ангел молчал. Слушал.
На него не отрываясь смотрели пять пар глаз. Три живых и две с экранов.
Через несколько месяцев, когда многие и многие судьбы будут бесповоротно решены, Андрей Котов напишет в своем дневнике:
"...Нет, я не был на том совещании. Но так уж сложилось, что я смог потом поговорить с тремя из шести его участников. В том, что принято называть фактами, их ответы почти не разошлись. Но, по-моему, было что-то, чего так и не понял никто из них...
Чем можно объяснить решение, которое принял Ангел? А он ведь его принял почти мгновенно. Он не брал времени на раздумье, он все сказал сразу.
Сейчас, по прошествии времени, мне очевидны две вещи.
Первое. Приняв решение нарушить приказ и провести десант на Токугаву, Ангел выигрывал войну. Во всяком случае, он одерживал грандиозную победу. В тот момент и в той точке у противника просто не осталось возможностей сопротивляться.
И второе: после такой победы ему было не выжить.
Признанный великий полководец, победитель страшного врага, при этом мятежник и массовый убийца. Более опасную фигуру вообще невозможно вообразить. На него бросилась бы вся Империя — все, кто в здравом уме, и даже некоторые, кто не в здравом. Даже если бы он стал императором, его убили бы все равно. Гораздо неизбежнее, чем Божественного Юлия.
С другой стороны, выполнить приказ — значило отказаться от победы и от славы. Навсегда. Погрузиться в пучину заурядности. Правда, сохранив при этом возможность участия в реальной политике.
Повторяю, все это ясно мне сейчас, после долгих размышлений. А он, видимо, просчитал все варианты сразу. В первые секунды. Просчитал и сделал свой выбор.
Выбор между бесполезной славой и возможностью взять в проигравшей стране реальную власть.
Мне страшно представить себя на его месте. Конечно, каждый из нас хочет стать великим человеком, и большинству это не удается. Но вот — мы видим, что даже и найденная дорога к величию может оказаться раздвоенной, как дьяволово копыто...
Если бы такая дорога оказалась передо мной, что бы я выбрал: небесную славу или мирскую власть?
Я не знаю.
А вы?"
Глава 8
Битва при Пангее
Вин Уайт не был солдатом от рождения. Его отец, Тергенс Уайт, имел биологическое образование и служил протектором крупного рыбозавода на берегу Янтарного моря. Разумеется, Вин тоже с детства изучал прикладную биологию. В тринадцать лет ему уже доверяли на заводе кое-какую работу. Нельзя сказать, что это было так уж интересно, но задуматься над порядком вещей Вину тогда не приходило в голову: в Производственной зоне почти каждый наследовал профессию отца. Или матери. Тергенс собирался со временем передать Вину свой завод, открыто об этом говорил и уже готовил для сына место начальника распределительного цеха: идеальная должность, позволяющая быстро освоиться с производством. Вина это вполне устраивало — до пятнадцати лет. А потом пришли вести извне, и ему пришлось меняться...