Цесаревна сидела на краю кровати, уставившись в противоположную стену. Она напомнила Фрему картину. Прекрасную картину, создатель которой был неравнодушен к той, кого рисовал. Поэтому, наверное, в ее чертах не было обычной легкой надменности, но была неуловимая улыбка, которую художнику так трудно запечатлеть.
Элизавет показалась Фрему печальной, и это, пожалуй, удивило его больше всего. Не смея начать разговор, он любовался картиной, которую никогда бы не сумел бы перенести на холст.
Белоснежное ночное платье оттеняет бледное лицо, волосы рассыпались по плечам слишком небрежно, даже для раннего утра, а плечи вместо привычной идеальной осанки опущены так естественно, будто перед ним и не Цесаревна вовсе, а обычная девушка… Что-то с ней было не так!
Фрем решился прервать молчание:
– Досточтимая, на коленях молю простить, что пропустил ваше пробуждение. Я сейчас же распоряжусь, чтобы вам принесли завтрак. – Фрем вытащил связку маленьких колокольчиков с колпачками. Каждый был магически связан со своим дублером на кухне или в комнате слуг. Фрем уже собирался снять крышечку с кухонного колокольчика, но Цесаревна не меняя позы, приподняла руку.
– Говори тише, и не нужно никого звать.
Опасения Фрема многократно усилились.
– Как скажете… – прошептал он.
Она перевела на него взгляд, и Фрем не смог его выдержать – так тяжело его госпожа еще никогда не смотрела. Совсем смешавшись, он опустил глаза и начал разглядывать ее руки. Цесаревна что-то теребила в тонких длинных пальцах. На секунду ему показалось, что это нечто серое, однако такого быть не могло.
– Госпожа, досточтимый Распорядитель времени передал мне список ваших дел на сегодня.
– Вот как. Список?
– Сегодня Бал Последнего Захода Солнца.
– Да, Маркус, сегодня день Бала. Солнце зайдет в последний раз, как и год назад, и как сто лет назад. Подожди пока со своим списком.
– Тогда, с вашего позволения, откланиваюсь?..
Она остановила его движением руки.
– Ты ведь все равно будешь ка-араулить под дверью, стой здесь.
Цесаревна едва заметно икнула, и тут Фрема поразила простая догадка. Он снова посмотрел на прекрасную «картину», на столик у кровати, и все встало на свои места.
В хрустальном бокале, который он сам оставлял ей на ночь рядом с графином, были заметны остатки темно-красной жидкости. Цесаревна была пьяна!
Это замечательное, простое и чудесное умозаключение сняло с души Фрема тяжелый груз. Смена утреннего графика – случайность, не связанная с ним и его планами. Гордая госпожа просто набухалась, как обычная прачка и, судя по всему, еще даже не ложилась.
– Как скажете, ваше светлейшество.
Фрем изобразил профессиональный отсутствующий взгляд и послушно остался стоять на месте. Покрасневшие глаза Цесаревны поблуждали по нему и опустились на свои руки – на то, что она теребила… Теперь Фрем мог бы поклясться, что это и правда клочок серой бумаги. Как же ему освободить хоть полчаса? Может она заснет? Но нет, тогда он должен будет ее разбудить и привести на этот утренний концерт… Или не должен?
– Тебя когда-нибудь предавали? – ни с того ни с сего спросила она. – ПРЕ-ДА-ВА-ЛИ… Хоть это слово вы еще не забыли? Ты знаешь, что оно означает?
– Это слово мне знакомо, ваше светлейшество. Нет, меня ни разу в жизни не предавали…
В голове мелькнули знакомые до боли, до скрежета в зубах, картины: мертвый отец и, зависшая в бесконечности, падающая на землю мать…
– Вижу, ты лжешь, – сообщила Цесаревна безразлично.
Она встала, чуть качнувшись, ухватила бокал и подошла к окну. В полутьме рождающегося утра улицы города еще не были видны, и темное стекло отразило девушку в белом платье, как будто захватив силуэт из реальности и чуть размыв его. Фрем опять засмотрелся на нее.
– Это ничего, – объяснила Цесаревна своему отражению, – ложь тоже хорошо. Что угодно лучше, чем ничего. Вот что от нас постепенно остается: ни-че-го… Все больше и больше ничего, понимаешь? Меня тоже предавали…
Она замялась, развернулась к Фрему и задумчиво на него уставилась, будто удивившись собственной откровенности с прислугой.
А ему в голову пришла идея. Если построить сейчас разговор правильно, есть шанс освободить себе утро. Цесаревна размякла, нужно пользоваться ситуацией! Он сделал шаг вперед и, не обдумывая, выдал самую отвратительную в жизни ложь:
– Да, вы правы, меня предавали. Мои родители. Они хотели попасть в Адамант, а я им мешал. Они отдали меня в детский дом. – Фрем ухмыльнулся, ненавидя себя всем сердцем, и закончил: – Однако попасть сюда у них не вышло, в отличие от меня.