Елизавета не могла простить Миниху и арест своего камер-пажа Шубина, сильного увлечения великой княжны, которому она посвятила свои стихи:
Вовремя ее тоску развеял красавец-певчий из украинской капеллы, Алексей Разумовский. А Шубин до сих пор томился в безвестности на каторге в Сибири и рассчитывать на чью-либо помощь ему не приходилось.
Собственно, рядом с Елизаветой, при воцарений на престол Брауншвейгов, не оказалось сколько-нибудь влиятельного человека. Кроме верного друга Разумовского, Елизавете импонировали лишь ее одногодки братья Александр и Петр Шуваловы и муж двоюродной сестры Михаил Воронцов. Люди довольно неглупые, они разделяли с неуемной цесаревной забавы, маскарады и поездки за город на прогулки охоту. Подпевали вместе с ней в церкви, в голосистом хоре украинских казаков. В зимние вечера увлекались постановками трагедий в любительском театре. И все же эти прекрасные сотрапезники не имели каких-либо связей при дворе, не обладали влиянием среди военной среды, не были столь знатны и богаты.
После кончины Анны Иоанновны, среди праздных увеселений, Елизавета, все чаще оглядываясь на прошлое, задумывается о грядущем. После множества любовных приключений, она, кажется, нашла верного друга. В ее сердце накрепко обосновался Алексей Разумовский. И хотя она ранее зареклась не выходить замуж, теперь подумывала иначе. Но не это волнует кровь цесаревны в последнее время. Что ждет ее, дочь Петра Великого, в будущем?
Так или иначе, как-то ладно все же устраивалась судьба у всех преемников ее отца на престоле, у всех была прочная опора при дворе для восхождения на трон российский.
Матушка, царство ей небесное, опиралась на всемогущего Меншикова. Ее племянника, Петра Алексеевича, вела твердая рука корыстолюбивых князей Долгоруких и ловкого интригана, ненавистного ей Остермана. Верховный тайный совет возвел на трон герцогиню Курляндскую Анну.
Теперь случилось прежде необычайное. Миних с сотней-другой гвардейцев свергнул Бирона и воцарились Брауншвейги. Правда, она, Елизавета, знала, что Миних, уговаривая гвардейцев на переворот, упоминал также ее имя, государыни цесаревны, терпящей его, Бирона, утеснения. Пожалуй, случай с Бироном открыл ей глаза на верный путь.
Она уже разменяла четвертый десяток лет жизни, недалек и «бабий век», и в глубине души уже решилась испытать судьбу, получить то, что положено ей, прямой наследнице Петра I, по праву — возможность править державой. А что такое власть, она насмотрелась. Беспрекословно повелевать людьми, решать их судьбы по своему усмотрению, а главное — никогда не испытывать недостатка в средствах, в деньгах.
«У кого власть, тому и всласть», — усмехалась Елизавета, размышляя о грядущем.
Наступивший Новый, 1741 год привнес в устремления великой княгини нечто новое. Оказалось, что российский трон и все, что происходит вокруг него, находится под неусыпным вниманием европейских держав. Англия, Франция, Швеция — эту троицу объединяло общее: ослабить Россию, низвести ее до положения второстепенной державы. Англия имела большие интересы в развитии торговли с Россией, — перепродавая русские товары, английские купцы завышали цены в три-четыре раза. Но чтобы держать эту выгоду в своих руках, британцы лелеяли мечту разрушить морскую мощь России, ее флот. Франция задумала оторвать русских от союза с ее давней соперницей, империей Габсбургов. Швеция же не скрывала своих намерений вернуть себе земли, утерянные после Северной войны.
Шведский посол, барон Эрик Нолькен, и сделал первый ход в преддверии затеваемой многоходовой и сложной интриги европейских держав в борьбе за право в будущем через своих ставленников влиять на политику России. Ставки в замышляемых кознях были высоки — русский трон в обмен на сговорчивость его владельца.
Анна Иоанновна еще доживала последние дни, а из Стокгольма послу Нолькену поступила депеша, предписывавшая срочно выискать среди русской верхушки людей, способных захватить власть. Следует передать им, что Швеция готова выступить армией для их поддержки в обмен на возвращение шведских земель на Балтике. Депеша предлагала Нолькену действовать в союзе с послом Франции, маркизом де Шетарди.
Нолькен неплохо знал обстановку в Петербурге, сразу взялся за дело и пригласил личного врача цесаревны, лейб-медика Германа Лестока.