Видимо, проснулась в беззаботной и разбитной Елизавете отцовская жилка решимости и отваги в горячую пору.
Посоветовавшись поздно вечером с братьями Шуваловыми, Разумовским и камер-пажом Воронцовым, Елизавета начала действовать.
— Преображенцы мне поведали, у регентши нынче караулы по обычаю расставлены, без призора особого. Дабы не привлекать внимание, поедем, Михайла, на твоих санках к преображенцам.
Цесаревна подумала минуту-другую и продолжала, поглядывая на братьев Шуваловых и Разумовского:
— Вы за полночь около Зимнего будьте, думаю, все спроворим к тому часу. С собой Лестока прихвачу, он мастер рубликами одаривать преображенцев.
Елизавета перевела дух, молча подошла к образам, помолилась. Алексей Разумовский помог ей одеть кирасу и проводил до саней.
В Преображенском полку Елизавету уже ждали. «В ночь с 24 на 25 ноября, — вспоминал впоследствии опальный фельдмаршал Миних, — эта велика принцесса прискакала в казармы Преображенского полка и, собрав своих приверженцев, сказала им: „Ребята, вы знаете, чья я дочь, идите за мной!“
Все было условлено, и офицеры и солдаты, узнав, его от них требуют, отвечали: «Матушка, мы готовы, мы их всех убьем».
Принцесса великодушно возразила: «Если вы хотите поступить таким образом, то я не пойду с вами». Она повела этот отряд прямо в Зимний дворец, вошла в комнату великой княгини, которая была в постели, и сказала ей: «Сестрица, пора вставать».
Приставив караул к великой княгине, ее мужу принцу Брауншвейгскому и сыну их, принцу Ивану, она возвратилась в свой дворец, находившийся возле Летнего сада, и в ту же ночь приказала арестовать меня, моего сына, графа Остермана, вице-канцлера графа Головкина, обер-гофмаршала графа Левенвольде, президента Коммерц-коллегии барона Менгдена, действительного статского советника Темирязева и некоторых других; все мы были отправлены в крепость.
В ту же ночь принцесса Елизавета была признана императрицей и самодержавной российской государыней всеми сановниками, прибывшими в ее дворец, перед которым по ту сторону канала собралась многочисленная толпа народа; гвардейцы же заняли улицу и кричали «ура!».
Наутро Елизавета в открытой коляске отправилась в Зимний дворец, где была провозглашена императрицей и где все принесли ей присягу. Все совершилось тихо и спокойно и не было пролито ни одной капли крови; только профессор академии Гросс, служивший в канцелярии графа Остермана, застрелился из пистолета, когда его арестовали».
Фельдмаршал кратко поведал динамику событий. Другие очевидцы рассказывали, как по пути к Зимнему Елизавета, чтобы не поднимать излишнего шума, вышла из саней и пошла пешком, но двигалась медленно, начала отставать, а солдаты шли быстро — подгонял крепкий мороз. Тогда гвардейцу подхватили ее, посадили на плечи и внесли в Зимний дворец.
Упоминая об аресте брауншвейгской фамилии, Миних не упомянул, что Анну, ее мужа и сына сначала доставили во дворец Елизаветы у Марсова поля, а затем новая императрица сразу же милостиво согласилась отпустить их домой, о чем она сообщила в Манифесте 28 ноября 1741 года: «...из особливой нашей природной к ним императорской милости, не хотя никаких причинять им огорчений», всю фамилию велела отправить на родину в Германию.
К исходу ночи Елизавета обосновалась в царских апартаментах Зимнего дворца. Пока составляли Манифест и присягу, она распорядилась камергеру Петру Шувалову:
— Поезжай-ка, Петр Иванович, к Шетарди, взбуди его и пускай ко мне прибудет. Потом извести фельдмаршала Ласси, чтобы не тревожился.
Спросонья французский посланник ничего не понял. Только вчера он отправил депешу в Париж, где уведомлял, что Елизавета может прийти к власти только с помощью шведов, которыми верховодят французы.
«Если партия принцессы не порождение фантазии (а это я заботливо расследую, обратившись к ней с настойчивым расспросом), вы согласитесь, что весьма трудно будет, чтобы она могла приступить к действиям, соблюдая осторожность, пока она не в состоянии ожидать помощи (от Швеции). Партия эта слишком многого хочет и выказала бы вполне свою несостоятельность, если бы потребовала для обнаружения своих действий, чтобы шведы были в Петербурге».
Теперь же все вдруг изменилось, значит, он опростоволосился, и Шетарди помчался во дворец поздравлять с восшествием на престол новую императрицу.
— Повести Левенгаупта, дружок, — сказала ему Елизавета в ответ на приветствия, — хочу мир со ведами заключить. Нынче незачем кровь людскую зря проливать.
Шетарди в этот же день направил гонцов к шведам, а поздним вечером засел строчить донесение королю Людовику XV. Надо срочно поправить свое положение.