После долгого молчания Мишуков наконец-то представил донесение.
В конце августа «Мишуков вручил рапорт Адмиралтейств-коллегии, в котором, прикрываясь именем Государыни и ее секретным предписанием, избавлявшим его от посылки отчетов, решительно уклонился от представления известий, а затем не сделал ни одного выстрела до окончания кампании, но представил радужный доклад, заслужив благоволение императрицы».
«Стервец, — чертыхался Головин, — знает, что Елизавета в белокаменной, пользуется ее прошлым расположением. Как же, знает императрица, что Мишуков сидел рядом с ее матерью на свадьбе с Петром I, помнит симпатии отца и матери к Мишукову, не раз пользовалась услугами Захария».
Видимо, Елизавета Петровна пребывала в ту пору в белокаменной в самом благодушном настроении. В свое время, став императрицей, она дала обет безбрачия. Для этого было немало причин. Вероятно, она предпочитала быть императрицей, нежели супругой и находиться в подчинении мужчины, главы семьи. Не исключала она и свое подозрение на бесплодие. За два десятилетия интимной жизни она ни разу не забеременела. Так что исключалась вероятность подарить наследника престолу, и, казалось, брачные узы будут для нее лишь бременем.
И все же одно дело — публичные высказывания, другое дело — жизнь.
А быть может, свои обещания Елизавета высказывала для отвода глаз от своего страстного желания все-таки соединиться тайным браком с любимым человеком.
Более десяти лет назад подле нее очутился украинский голосистый хлопец Алешка Розум. Шли годы, он потерял голос, стал бандуристом, но по-прежнему оставался на ролях первого возлюбленного. Теперь уже обер-гофмейстер стал фаворитом не цесаревны, а императрицы.
Сердцу, даже коронованной особы, не прикажешь, тем паче, что Елизавета почувствовала твердую опору своей власти со стороны православной церкви. Святые отцы не скупились на похвалы новоявленной императрице за избавление от владычества иноверцев. Большое впечатление произвела проповедь новгородского архиепископа Амвросия во время недавней коронации Елизаветы: «И коеж большее может быть великодушие, как сие: забыть деликатного своего полу, пойти в малой компании на очередное здравия своего опасение, не жалеть за целость веры и отечества последней капли крови, быть вождем и кавалером воинства, собирать верное солдатство, заводить шеренги, итти грудью против неприятеля...»
Глубокой осенью, вдали от Петербурга, в подмосковном Перове, в сельской церкви венчалась Елизавета Петровна с Алексеем Разумовским, а следом неподалеку, в церкви Вознесения, в Барашах, по сему поводу, как заведено, отслужили благодарственный молебен.
Не забыла Елизавета и о наследниках. Спустя несколько недель голштинский принц Карл Петр принял православие и при крещении был наречен Петром Федоровичем.
Перед отъездом в Петербург она вызвала Александра Румянцева. Недавно он вернулся из Стамбула, где успешно завершил переговоры и подписал мирное соглашение с Турцией.
— Ведаешь, Александр Иванович, шведы, видимо, сами не рады, что затеяли войну, не в ихову пользу дело складывается, да и нам не к чему людскую кровушку проливать.
Вслушиваясь в певучий голос императрицы, Румянцев схватывал по привычке основную мысль: «Никак, со шведами к замирению склоняется».
— Тут французы в посредники набиваются, но мы без них обойдемся. Свяжись-ка сам со шведами конфиденциально, ты с ними якшался, да и мастак в этих делах. К миру их склони, а мы тем временем силушку свою покажем.
Румянцев покидал покои императрицы в хорошем настроении. «Возьму-ка я и Петрушку с собой пущай к дипломатии приобщается, а не то свихнется, загулял молодец, одни девки на уме».