— Куды девать-то государыню-императрицу да принца Петра Федоровича?
— Где увижу их при деле-то, то и заколю собственноручно, быть бы токмо прынцу Иоанну анператором, а принцессе Анне — правительницею.
Ивинский и Парский вскоре сделали донос. После следствия и пыток всех били кнутом, у Турчанинова вырезали язык и рвали ноздри и сослали ослушников в дальние остроги.
Вскоре Елизавете доложили о «вредных» умыслах мелкопоместных Лопухиных, воспрянувших после смерти Екатерины Скавронской. С сожалением вспоминали они Анну Леопольдовну, которая «была к ним милостива». Скрытно переписывались они с офицерами охраны в Риге, надеясь на возвращение Брауншвейгов к власти. Нити тайных замыслов, как показало следствие, тянулись к австрийскому двору и Фридриху II.
Судьба Брауншвейгов определилась, им суждено было навсегда остаться в России. Елизавету обуял страх за свое грядущее.
В ту пору Елизавета замыслила, чтобы основательно закрепить престол за Петром Федоровичем, женить его. Невесту, по примеру отца, следовало искать за пределами России, но весьма скудный пасьянс имела она в своем распоряжении. До сих пор не забывала своего первого и единственного нареченного князя епископа Любского Карла: «Императрица Елизавета, — повествует историк, — несмотря на позднейшие увлечения своего шаткого сердца, до конца жизни хранила нежную память о своем так рано ушедшем голштинском женихе и оказывала внимание его племяннице с матерью, посылая им безделки, вроде своего портрета, украшенного бриллианта и в 18 тыс. тогдашних рублей. Такие подарки служили семье штеттинского губернатора, а потом прусского фельдмаршала немалым подспорьем в ненастные дни жизни. А затем Екатерине много помогла ее фамильная незначительность. В то время петербургский двор искал невесты для наследника русского престола, и дальновидные петербургские политики советовали Елизавете направить поиск к какому-нибудь скромному владетельному дому, потому что невестка крупного династического происхождения, пожалуй, не будет оказывать должного послушания и почтения императрице и своему мужу».
Повелела императрица посланнику в Дании барону Корфу прислать портрет племянницы бывшего жениха, Софьи Августы Фридерики. Она ей сразу понравилась, тем более, что о ней восторженно отзывался тогда в письме к Елизавете прусский король Фридрих II: «Я могу поручиться в их достоинствах. Молодая принцесса, при всей живости и веселонравии, которые свойственны ее возрасту, одарена отличными качествами ума и сердца». Как же не хвалить Фридриху II дочь его подчиненного генерала! Знать бы Елизавете, что в ту же пору Фридрих II наставлял мать принцессы, Иоганну Елизавету, как добиваться совместно с Лестоком свержения своего противника вице-канцлера Александра Бестужева-Рюмина и проводить нужную ему политику. Многое предвидел проницательный прусский король, и не зря, как заметил историк, «цербстская княгиня, как и большинство мелких владетельных особ Германии в то время, боготворили Фридриха II, его глазами смотрели на политические дела и его желания принимали за подлежащие исполнению приказами. Она не сомневалась, что эти желания благотворны, раз они высказаны Фридрихом II».
Получив от русской императрицы изрядную сумму на расходы, принцесса, имея в гардеробе четыре платья, с матерью в жалкой карете двинулась в путь В Риге их встречали пушечными залпами, боем барабанов, литавр, звуками труб. Мать принцессы поразилась: «Мне в мысль не приходит, что все это делалось для меня, бедной, для которой в иных местах едва били в барабан, а в других и того не делают».
На плечи гостей камергер Нарышкин накинул собольи шубы и пригласил в роскошные сани. И в те же дни неподалеку, из крепости Динамюнде, конвой увозил в вечную ссылку в северный край, в Холмогоры, малолетнего бывшего императора Иоанна VI и его родителей.
Между тем Елизавета ускорила процедуру семейного устройства наследника. Летом 1744 года принцесса Софья Ангальт-Цербстская приняла в Москве православие и стала именоваться Екатериной Алексеевной.
На другой день в Успенском соборе она обручилась с Петром Федоровичем и получила титул императорского высочества.
Церемония была весьма торжественной, в присутствии Сената и Синода и придворных чинов. Один канцлер Бестужев-Рюмин не разделял радости присутствующих. Размышляя о заключенном брачном союзе, он пророчески заметил: «Супружество между великими принцами весьма редко или паче никогда по истинной дружбе и склонности не делаются, но обыкновенно по корыстным видам такие союзы учреждаются, и весьма надежно есть, что король прусский в сем обширные виды имел и что он недаром с оным так поступил».