Я пришёл в себя лежащим в гостиной, причем с ощущением, что мне по колено не то что море, а все океаны Сада вместе взятые. Тут, в белой комнате, горел приглушенный свет и, как и прежде, стояли пять кресел. Два из них были приведены в горизонтальное положение — моё и то, на котором спала Эйни.
Я не мог вспомнить, что со мной произошло, помня последним лишь то, как Чак погружает свою девушку в сон. Но одно я знал точно: я выспался так, как давно не высыпался. Энергия била через край. Даже сердце, казалось, стучало чуть чаще, и я решился на эксперимент. Подняв руки перед собой, я посмотрел на тигровую раскраску и постарался закрепить в памяти то, как я выглядел до своего побега из тюрьмы АF.
В сознании начали всплывать заклинания обратной трансформы. На Саде они тоже были, за тем исключением, что тут такие вещи производила не система, а самая настоящая магия.
«Себя превращать сложно только в первый раз», — говорили трактаты, однако единожды выстроенные волшебные формулы далее работали всегда и везде и даже не особо тратили силу, которая на Саде называлась «маной».
Я вливал ее столько, сколько требовалось. Перед глазами плыло. К горлу подступала тошнота, но я не закрывал глаз, чтобы видеть, как шерсть словно втягивается обратно, превращаясь в белую не загорелую человеческую кожу, пальцы удлиняются, а вместо когтей проступают обычные ногти. От спины потянуло прохладой — это исчез хвост, который всегда нужно было подбирать, чтобы его не защемило дверями; притухли яркие звуки работающих систем — это тигриные уши передвинулись ниже по черепной коробке, а во рту исчезли клыки. На лицо упала вьющаяся прядь светлых волос… Я и забыл, что в человеческом облике носил длинные волосы.
Выдох вырвался сам собой и звонким эхом отразился от бежевых пластиковых стен. В это время лисодевушка дернулась, застонав во сне. После трансформы мои руки тряслись, но сил было всё еще много, словно в этом мире превращаться из тигра в человека было нормальным даже для мага средней руки. Мой костюм растягивался где нужно, а где нет, наоборот, утягивал тело, когда я не спеша подошёл к Эйни.
Закрыв глаза, я увидел следы старания Чака Вульфена. Он всё делал правильно, но, судя по характеру работы, словно рубил топором быстрорастущую траву.
— Чак? — позвала проснувшаяся девушка, глядя на мир белыми сферами слепых глаз.
— Нет, Эйни. Это лишь я, — ответил я как можно более успокаивающим тоном.
— Мне очень больно, — простонала она.
— Я вижу, — отозвался я, глядя на выделяемые ею на тонких планах острые скачкообразные вибрации, чем-то похожие на рисунок кардиограммы.
Моя энергия окутала лисодевушку, словно одеяло. Боль явно поутихла, но не прошла. Слепота Эйни была не простым заклинанием ослепления. Она убивала, выпивала энергию и уносила её куда-то вдаль, возможно, к наложившему заклинание магу, если он, конечно, знал о том, что делает, а не просто копировал формулы тёмных Странников.
— Ты не сможешь мне помочь, ты же больше не Странник… — проскулила Эйни.
— Не Странник, — согласился я. — И именно поэтому у меня может получиться.
Я положил свои руки ей на голову и, погрузив пальцы в рыжий ёжик волос, легко скользнул по лисьим ушам, после чего задержался на глазах. Как только ладони ощутили тепло, я ответил опутывающим циклом возвратного заклинания. Эйни всё еще чувствовала боль, но интуитивно я понимал, что ее ни в коем случае нельзя убирать совсем. Уровень злобы этого мира не допускал бескровное и безболезненное течение каких-либо событий, и в этом был ключ ко всему происходящему, ключ от настоящего склепа, доверху заполненного трупами, и потому тот, кто боялся ощутить особый оттенок новой для реальности, обречён был потерпеть ТУТ, на Саде, неудачу. Она-то и постигла Странника Спирита, опытного мага Чака Вульфена, однако порежь он палец и вложи в свои заклинания хотя бы каплю своей крови, у него бы всё получилось.
Глаза Эйни всё еще испытывали боль, и вскоре под моими руками стало мокро от ее слёз. Она скрежетала зубами, из ее горла вырывались сдавленные и протяжные стоны, временами напоминавшие волчий вой. Постепенно я расшифровал цикл заклинания. Тот колдун, что накладывал его, был тоже ранен, испытывал боль и страх, но не за себя, а за кого-то еще, кто был так похож на беспомощного заложника ситуации, чья душа еще не успела нагрешить настолько, чтобы быть сожранной в планетарной жатве. Поэтому глаза Эйни и не поддались лечению даже Странником. Гель Тиир боялся за других и в этом бою, возможно, сам того не зная, использовал принцип жертвы.