На парковке «Shop’N’Shop» маминой машины не оказалось. Я ее дважды осмотрела. На стоянку у здания, где работает доктор Хилер, она тоже еще не вернулась – я видела это издалека.
Мне хотелось пить. Я потопала в магазин и нашла там питьевой фонтанчик. Потом полистала журналы у газетной стойки и прошлась по отделу со сластями, жалея, что нет денег на шоколадку. Естественно, я заскучала.
Выйдя на улицу, поднялась на цыпочки и вытянула шею, чтобы осмотреть стоянку у здания, где работает мистер Хилер. Не увидела ни машины мамы, ни машины доктора Хилера. Вздохнув, села на тротуар. Спиной я закрыла витрину «Shop’N’Shop», и ко мне вышел менеджер. Он попросил меня пересесть, так как покупателям не нравится видеть околачивающихся у магазина бродяг. Сказал, что это их нервирует.
– Тут тебе не приют для бездомных, – заявил он.
Пришлось искать другое место, где можно посидеть. Отойдя чуть подальше, я обнаружила магазин сотовых телефонов и местечко, куда мама водила меня маленькую стричься. Я понаблюдала в окно за плачущей девочкой – мама держала ей голову, чтобы парикмахерша могла спокойно заниматься ее светлыми кудряшками. В витрину магазина сотовых я тоже немного поглазела. Там все выглядели злыми – не только клиенты, но и сотрудники.
Вскоре я дошла до конца торгового ряда и уже собиралась развернуться и пойти обратно к «Shop’N’Shop», как заметила открытую дверь сбоку здания. Из нее вышла женщина с огромными буферами, в рабочем халате, щедро украшенном стразами. Она тряхнула куском ткани, и во все стороны полетели блестки. За облаком этих блесток женщина казалась ожившей феей-крестной из сказки про Золушку. Заметив меня, она улыбнулась.
– У всех бывают отходы, – весело объяснила она и исчезла внутри здания, забрав с собой блестящую ткань.
Каюсь, мне стало очень любопытно. Захотелось узнать, что же это за восхитительно сияющие отходы такие. Отходы обычно выглядят не очень, если не противно, а тут такая красота.
Как только за мной закрылась дверь, я ощутила себя отрезанной от остального мира. Внутри было тесно, темно и пахло как в церкви в пасхальное воскресенье. Ряды и ряды стеллажей до потолка чуть не опрокидывались под тяжестью гипсовых бюстов, керамических чаш, деревянных сундуков, корзин, горшков, необычной формы картонных коробок. Я шла по проходу, ощущая себя лилипутом в стране великанов.
В конце ряда я внезапно вышла на открытый участок комнаты, и у меня перехватило дыхание. Везде стояли мольберты – не меньше десятка, а у восточного окна – покрытый газетами длинный стол. Кругом все было заставлено корзинами и коробками с различными материалами – красками, тканью, лентами, кусками глины, ручками.
Женщина в ярком халате, устроившись на стуле перед мольбертом, накладывала на холсте размашистые пурпурные мазки.
– Мне кажется, рассвет невероятно вдохновляет, – сказала она, не оборачиваясь.
Я промолчала.
– Конечно, в это время дня в продуктовом магазине всех радует яркий солнечный свет, но меня… – женщина выразительно подняла кисть, – меня вдохновляет восход. Закатом они все насладятся вечером. Но интерес у них всегда возбуждает рассвет. Возрождение всегда удивительно.
Я не знала, что на это сказать. И не вполне была уверена, что она говорит со мной. Женщина увлеченно рисовала, по-прежнему сидя ко мне спиной. Может, она говорит сама с собой?
Как бы то ни было, меня пригвоздило к месту. Глаза разбежались. Хотелось все потрогать – провести подушечками пальцев по гипсовым вазам, порыться в коробках, помять в руках глину, – но я боялась даже пошевелиться, как будто стоит мне поддаться порыву, и я навсегда затеряюсь в лабиринте творческих заготовок.
Женщина нанесла несколько пурпурных мазков в углах холста, поднялась и, отступив, полюбовалась работой.
– Идеально! – сказала она, опустила палитру на стул, положила поверх нее кисть и наконец-то повернулась ко мне. – Как тебе?
– Может, многовато пурпура?
Она отвернулась и некоторое время изучала картину.
– Пурпура много не бывает, – тихо ответила она. – Миру нужен пурпур! Много-много пурпура!
– Мне нравится этот цвет, – согласилась я.
– Отлично! – радостно хлопнула в ладони женщина. – Значит, так и оставляем. Чаю? – Она исчезла за стойкой с кассой, и оттуда послышалось позвякиванье фарфора. – Ты с чем его пьешь? – донесся ее приглушенный голос.