– Эм… – прошла я вперед. – Я… не могу. Мне нужно возвращаться. За мной мама приедет.
Женщина показалась из-за стойки. Упавшую ей на лоб прядь каштановых волос усыпали блестки.
– Ох, а я уж обрадовалась, что сегодня у меня будет компания. Это место кажется таким заброшенным, когда уходят ученики. Становится очень тихо. Может, кто и любит тишину, но только не Би. Би – это я. – Она сделала глоток из маленькой чашки с изображением кроликов – чашки из детского сервиза. И отпивая из нее, она оттопыривала мизинец.
– Вы даете здесь уроки? – спросила я.
– О да. – Би вышла из-за стойки и эффектно обвела рукой помещение. – Я даю уроки. Много-много уроков. Обучаю гончарному делу, живописи, макраме. Что ни назови, всему этому я обучаю.
Я сдвинулась влево и сунула палец в подставку с деревянными бусинами.
– У вас любой может учиться?
– Нет.
Она задумчиво уставилась на мой погруженный в бусины палец, и я поспешила выдернуть его. Две бусины упали и покатились по полу. Я покраснела, а Би улыбнулась, словно мое смущение позабавило ее.
– Нет, я учу не всех. Некоторые учат меня, – загадочно ответила Би.
Я уже собралась уходить, но она схватила мою ладонь, перевернула и внимательно осмотрела.
– Ого! – воскликнула она, вздернув подведенные карандашом брови. – Ого!
Я потянула ладонь на себя, но не стала вырывать. Мне было не по себе от прикосновений Би, но хотелось знать, что ее «ого» значит.
– Мне пора идти, – сказала я, но она проигнорировала мои слова.
– Творческую личность я где угодно распознаю. А ты у нас художница, да? Конечно же! Тебе нравится пурпур!
Би повернулась и, вцепившись в мою руку, потащила за собой. Она притащила меня к холсту, на котором только что рисовала. Свободной рукой подняла палитру и кисть со стула и указала на него:
– Сядь.
– Мне правда пора…
– А ну сядь! Этому стулу не нравится, когда отказываются от подобных приглашений.
Я села.
Би вручила мне кисть.
– Рисуй, – велела она. – Ну!
– На этом? – уставилась я на нее. – На вашей картинке?
– Картинки снимают на телефон. А это картина. Вот и рисуй.
Я продолжала таращиться на нее, и она подтолкнула мою руку к холсту.
– Давай же.
Я медленно окунула кисть в черную краску и провела ею по холсту перпендикулярно пурпуру.
– Хмм, – хмыкнула Би. – Ооо!
Меня охватило удивительное чувство, которое трудно описать словами. Словно творилось какое-то волшебство. Или моя душа воспарила. Я не знаю. Знаю только, что не смогла остановиться ни на черной линии, ни на следующем мазке, ни на деревьях, которые вырисовала с одного края холста. Что рисуя, унеслась куда-то далеко-далеко и едва различала за своей спиной оханье и аханье Би, ее мурлыканье и сюсюканье с красками, в которые я окунала кисть: «О да, твоя очередь, охрочка! А будет ли шанс у нашей малютки василька?».
Из творческого забытья меня вырвало жужжанье в переднем кармане джинсов. Мобильный развеял волшебство.
– Ох уж эти треклятые технологии, – проворчала Би. – Почему мы больше не используем почтовых голубей? Прекрасных пернатых, переносящих чудесные послания. Мне бы пригодились тут голубиные перья. Или павлиньи. О да, павлиньи! Только ведь павлинов никогда не использовали как средство связи, так что не думаю…
– Ты где? – закричала мама на другом конце трубки, когда я ответила на звонок. – Я чуть не чокнулась! Ни тебя, ни доктора Хилера. Боже мой, Валери, почему ты не можешь сделать как я прошу? Ты хоть представляешь, о чем я успела подумать?
– Сейчас буду, – пробубнила я в трубку, встала со стула и спрятала мобильный в карман. – Простите, – сказала я Би. – Мама…
Махнув одной рукой, она другой взяла веник и пошла сметать опилки, устилающие пол под столярным столом у дальней стены.
– Никогда не извиняйся за свою маму. Сочувствуй ей, но не извиняйся за нее. – ответила она. – Мамы любят пурпурный цвет. Я-то знаю! Моя мама его обожала.
Я поспешила обратно по проходу между рядами стеллажей, ощущая себя ребенком, бегущим во тьме через таинственный лес. И уже почти достигла двери, когда меня догнал голос Би:
– Смею надеяться, что увижу тебя в следующие выходные, Валери.
Я с улыбкой вышла на улицу. И только юркнув в мамину машину, запыхавшаяся и потная от возбуждения и быстрой ходьбы, вспомнила, что не называла Би своего имени.
На обед была какая-то одеревеневшая мексиканская пицца. Вполне подходящая для понедельника, на мой взгляд. По понедельникам я частенько ощущала себя деревянной, как эта пицца, – насильно выдернутой из маленького и безопасного мирка спальни в эпицентр школьной жизни «Гарвина».