Если не считать субботнего утра, выходные прошли спокойно и без происшествий. Мама с папой по какой-то причине не разговаривали друг с другом, а Фрэнки отправился с дружком в церковный приют. Нет, наша семья не страдала религиозностью – о чем то и дело упоминали средства массовой информации, – просто парочка девушек ходила в ту же церковь, что и его друг, и Фрэнки был решительно настроен с одной из них уединиться. Честно говоря, если бы Фрэнки выпала возможность полапать девчонку – будь то в церкви или где еще, – он бы сделал это не задумываясь. И хотя мне это казалось неправильным, брату, стремившемуся залезть в церковном приюте девчонке в трусы, не пришлось терпеть дома холодную войну между мамой и папой.
Я же могла спокойно вытерпеть ее, засев в своей комнате. Все равно родители не ждали от меня ничего другого. Они давно уже не просили меня спускаться к ужину. Возможно, они и сами не ужинали. Я просто тихонько пробиралась на кухню, когда все расходились по своим делам, находила что-нибудь съестное в холодильнике и бежала наверх, точно енот, стремительно удирающий от мусорки с добычей.
В субботу вечером, услышав хлопок входной двери, я спустилась на кухню и застала за столом папу. Он сидел, удрученно склонившись над тарелкой с хлопьями.
– Ой. Я думала, вы оба ушли.
– Твоя мама ушла в группу поддержки, – ответил он, уставившись в тарелку. – В этом гребаном доме нечего поесть. Если только ты не любишь хлопья.
Я заглянула в холодильник. Действительно, не считая пакета молока, кетчупа, мисочки с остатками зеленой фасоли и полудюжины яиц, есть было нечего.
– Сойдут и хлопья, – сказала я, доставая коробку с холодильника.
– Они затхлые.
Я уставилась на него. На его небритом лице выделялись покрасневшие веки. Загрубевшие руки подрагивали. Я так давно не разглядывала папу, что не замечала, как сильно он сдал за последнее время. Он выглядел постаревшим. Измученным.
– Сойдут и хлопья, – повторила я намного тише и достала из буфета тарелку. Высыпала в нее хлопья и залила их молоком.
Папа молча ел. Я уже вышла из кухни, когда он сказал:
– В этом гребаном доме все затхлое.
Я остановилась, поставив ногу на нижнюю ступеньку лестницы.
– Вы с мамой снова поссорились?
– Да толку в этом? – отозвался он.
– Хочешь, я пиццу закажу? На ужин?
– Да толку в этом? – повторил он.
И правда. Я тихонько поднялась в свою комнату и, слушая радио, поела хлопьев. Те на самом деле оказались затхлыми.
Я шлепнула одеревеневшую пиццу на поднос и стала накладывать на тарелку рядом с ним какой-то склизкий фруктовый салат.
– Ты же не собираешься обедать в коридоре? – раздался за спиной голос мистера Энгерсона.
– Собираюсь, – ответила я, не оборачиваясь. – Мне нравится коридор.
– Я надеялся услышать не это. Мне пора готовить тебе учителя на субботу?
Собрав в кулак всю оставшуюся решительность, я повернулась и посмотрела на него в упор. Энгерсон даже не попытался меня понять.
– Выходит, что так.
Стоявшая впереди меня Стейси подхватила поднос и торопливо пошла к своему столику. Краем глаза я видела, как она говорит что-то Дьюсу, Мейсону и всей их компании. Они все повернули головы в мою сторону. Дьюс смеялся.
– Я не допущу, чтобы ты инициировала очередную трагедию, молодая леди, – сказал мне мистер Энгерсон. У него покраснели шея и подбородок.
Вот тебе и медаль с благодарственным письмом, геройством и прочей чушью.
– В школе установлены новые правила. Запрещено любое обособление. За каждым, кто держится в стороне от коллектива, пристально наблюдают. Мне неприятно это говорить, но в крайних случаях возможно исключение из школы. Ясно?
Очередь обтекала нас с директором, и все школьники пялились, проходя мимо. Некоторые с усмешками на лицах перешептывались обо мне с друзьями.
– Я никогда ничего не инициировала, – ответила я. – И сейчас тоже не делаю ничего плохого.
Мистер Энгерсон поджал губы и одарил меня гневным взглядом. Краснота поднялась с его подбородка на щеки.
– Будь добра, хорошенько подумай как поступать, – процедил он. – В качестве личного одолжения выжившим.
Директор бросил слово «выжившим» точно бомбу. Меня затрясло. Казалось, он произнес это слово так громко, что его услышали все вокруг. Он отвернулся и пошел прочь, а я смогла взять себя в руки лишь через минуту.
Трясущимися руками я положила на тарелку еще пару ложек фруктового салата, хотя аппетит пропал напрочь, расплатилась за еду и направилась в основную часть столовой. Я ощущала на себе взгляды обедающих, замерших, словно кучка кроликов, ослепленных светом, неожиданно включенным на заднем крыльце, но смотрела вперед, только вперед.