Папа переступил порог и пересек комнату с таким видом, будто шел по минному полю. По пути он отбросил ногой кучу футболок, и я заметила, что он обут в кроссовки. В кроссовки для бега. И одет в джинсы и тенниску. В повседневную, но отнюдь не домашнюю одежду.
Он сел на краю постели и некоторое время ничего не говорил, молча глядя на мои ноги. Я инстинктивно поджала пальцы и тут же выпрямила их, испугавшись, что испортила педикюр. Лак смазался всего на одном ногте. Я стерла большую его часть пальцем и уставилась на ноги. Они казались такими беззащитными и неидеальными с единственным не накрашенным ногтем и испачканной вокруг него кожей. Будто я начала наводить красоту, но позабыла закончить начатое.
– Новый цвет? – спросил папа.
Довольно странный вопрос. Папы разве обращают внимание на то, в какой цвет их дочери красят ногти? Не знаю. Мой папа обычно на такое внимания не обращал, и мне стало не по себе.
– Наоборот, старый.
– Вот как. – Он еще немного помолчал. – Послушай, Вал, насчет Брили…
Брили. Точно! Ее зовут Брили.
– Пап, – начала я, но он остановил меня, подняв руку.
Я сглотнула. Любое предложение, начинавшееся со слов «Послушай, Вал, насчет Брили…», не обещало ничего хорошего. Уж в этом-то я была уверена на сто процентов.
– Просто послушай. Твоя мама… – Папа умолк. Несколько раз открыл и закрыл рот, словно не зная, как продолжать. Его плечи поникли, ладони на коленях обмякли.
– Пап, я ничего не скажу маме. Не надо, – опять начала было я, но он снова меня прервал:
– Я сам ей сказал.
Наступила тишина. У меня мерзли пальцы. Я напряженно смотрела на них, ожидая, что ногти сменят цвет с ярко-розового на фиолетовый или льдисто-голубой, как меняют цвет кольца настроения. Может, стоило накрасить их грязно-желтым? Меня мучил вопрос: кто является самозванкой – прежняя Валери или новая? После стрельбы меня часто охватывало ощущение, что я в любой миг могу сменить ипостась.
– Я все рассказал ей, – наконец заговорил папа. – Твоей маме.
Я ничего не ответила, не зная, что сказать. Что я могла на это ответить?
– Разумеется, она приняла это не слишком хорошо. Сильно разозлилась. Попросила меня уйти.
– Оу, – выдохнула я.
– Если для тебя это имеет значение, то я люблю Брили. Люблю ее довольно давно. Скорее всего, мы поженимся.
Для меня это имело значение. Но, наверное, не в том смысле, на какой надеялся он. Я с каким-то мрачным удовлетворением подумала – теперь у меня будет мачеха. В мою жизнь она вписывалась «на ура». Я даже почувствовала укол сожаления. Нас с Ником и это бы роднило, у него ведь был отчим.
Мы с папой помолчали.
Интересно, о чем он думал? Почему не уходил? Ждал моего прощения? Моего понимания? Что я великодушно приму Брили в свою жизнь?
– Как давно ты и… она… вместе? – спросила я.
Папа поднял на меня взгляд, и я поразилась тому, какую глубину увидела в его глазах. Наверное, я никогда раньше не всматривалась в них. Всегда считала папу ограниченным. Думающим только о своей работе. Никогда не проявляющим ни злости, ни нетерпения.
– Мы были вместе задолго до стрельбы. – Папа печально рассмеялся. – Случившееся в какой-то мере сблизило меня с твоей мамой. Мне стало сложно расстаться с ней. За последние месяцы я миллион раз разбивал сердце Брили. Я собирался летом переехать к ней. К этому времени мы уже должны были пожениться. Но стрельба…
Он, как и многие другие, умолк после этого слова, словно оно само по себе объясняло все и вся. Но я и так поняла, о чем он. Стрельба изменила все. Для всех. Даже для Брили, которая не имела ничего общего с «Гарвином».
– Я не мог оставить Дженни после случившегося. Ей через многое пришлось пройти. Я уважаю твою маму и не хочу причинять ей боль. Но я не люблю ее. Не люблю ее так, как люблю Брили.
– Значит, ты решился сделать это, – поняла я. – Уйти.
Папа медленно кивнул.
– Да. Так будет правильно. Я должен уйти.
Мне бы хотелось разозлиться на него. Закричать: «Нет! Ты не должен уходить! Ты не можешь уйти!». Но не получалось. Правда в том – и мы оба это знали, – что в душе он давно уже был не с нами. Заставлять его остаться, когда он хочет быть в другом месте? Это не выход. Папа тоже оказался жертвой стрельбы. Одним из тех, кто не избежал ее последствий.
– Ты злишься? – спросил он.
Опять странный вопрос.
– Да.
И я действительно злилась. Но на него ли? Однако вряд ли ему стоило это говорить. Вряд ли ему хотелось это слышать. Думаю, ему важно было знать, что я злюсь, так как мне не плевать.
– Ты когда-нибудь простишь меня? – спросил папа.
– А ты когда-нибудь простишь меня? – ответила я вопросом на вопрос, посмотрев ему в глаза.