Я могла бы рассказать Джессике правду о произошедшем на вечеринке. Она настолько сильна духом, что убедила Меган меня принять. Такая как она, наверное, запросто вломится в дом к Трою и голыми руками арестует его. Мне представилось, как Джессика заставляет каждого в школе принять меня, хотят они того или нет. Достало быть благотворительным проектом «Гарвина» и всегда находиться в центре внимания. Я больше не выдержу.
– Ты ошибалась. Мы не подруги. Я шла тебе навстречу только потому, что винила себя за Список. Твои друзья не хотят видеть меня рядом с собой. И я более не хочу быть рядом с ними. Ник не выносил вашу маленькую компанию. Как и я.
Ее лицо покраснело.
– Если ты еще не заметила, Валери, Ник мертв. Поэтому больше не имеет значения, что он думал. Да и никогда не имело, кроме тех нескольких минут в мае. Но я считала тебя другой. Лучше. Ты спасла мне жизнь! Забыла?
Я сузила глаза в щелки, делая вид, что обладаю равной ей уверенностью.
– Ты так и не поняла? Я не собиралась тебя спасать. Я просто хотела остановить стрельбу. На твоем месте мог быть абсолютно любой.
Лицо Джессики осталось бесстрастным, но дыханье стало прерывистым и тяжелым. Видно было, как поднимается и опадает ее грудь.
– Я тебе не верю, – отозвалась она. – Ни единому слову не верю.
– А ты поверь. Потому что это правда. Заканчивайте свой проект без меня.
Я развернулась и пошла прочь.
Голос Джессики прозвенел мне в спину, когда я почти достигла входных дверей.
– Думаешь, мне легко?
Я остановилась и повернулась к ней. Она стояла на прежнем месте с перекошенным от неконтролируемых эмоций лицом.
– Мне легко? – Джессика бросила рюкзак на пол и медленно пошла ко мне, прижав ладонь к груди. – Как бы не так! Меня все еще мучат кошмары. Я все еще слышу звуки выстрелов. Все еще… вижу лицо Ника каждый раз, когда… смотрю на тебя. – Она заплакала. У нее как у ребенка задрожал подбородок, но голос был ровным и сильным. – Ты мне не нравилась… раньше. Я не могу этого изменить. Мне пришлось ссориться с друзьями, чтобы они приняли тебя. Пришлось ссориться с родителями. Но я хотя бы пытаюсь…
– Никто не просил тебя этого делать, – заметила я. – Никто не говорил, что ты обязана быть мне подругой.
– Ошибаешься, – отчаянно замотала головой Джессика. – Меня обязало второе мая. Я выжила, и это все изменило.
– Ты сумасшедшая, – ответила я, но мой голос дрогнул и выдал неуверенность.
– А ты эгоистичная, Валери. Если ты сейчас меня бросишь, значит, ты махровая эгоистка.
Она стояла в нескольких шагах от меня, однако я думала лишь об одном – как побыстрее сбежать отсюда, эгоистично это с моей стороны или нет.
Я вышла на улицу. Ввалилась в машину мамы и откинулась на спинку сиденья. На сердце лежала тяжесть. Подбородок подрагивал, горло перехватывало.
– Едем домой, – попросила я маму.
– По-прежнему не хочешь говорить? – спросил доктор Хилер, усаживаясь в кресло.
Он протянул мне кока-колу.
Я ничего не сказала. Ни слова не произнесла с тех пор, как он вышел за мной в приемную. Не ответила, хочу ли кока-колу, когда он мне ее предложил, никак не отозвалась, когда он сказал, что сходит за напитками и сразу вернется. Я угрюмо сидела на его диване, откинувшись на подушки и сложив руки на груди.
Мы некоторое время посидели в молчании.
– Принесла мне блокнот? – прервал его доктор Хилер. – Я все еще хочу посмотреть твои рисунки.
Я покачала головой.
– Сыграем в шахматы?
Я подвинулась на диване, чтобы оказаться напротив шахматной доски.
– Знаешь, – неспешно произнес доктор Хилер, переставляя фигуру, – я начинаю думать, что тебя что-то сильно расстраивает. – Он перевел взгляд на меня и улыбнулся. – Я как-то читал книгу о человеческом поведении. Поэтому мастерски определяю, когда человек расстроен.
Я не ответила ему улыбкой. Опустила взгляд на доску и сделала свой ход.
Дальше мы играли молча и я всю игру обещала самой себе, что ничего не расскажу доктору Хилеру. Что вернусь к старому доброму состоянию покоя и отрешенности, которое убаюкивало меня в больнице. Буду сворачиваться клубочком внутри себя, пока совсем не исчезну. И никогда ни с кем не заговорю. Была лишь одна проблема: с доктором Хилером невероятно сложно молчать. Он слишком заботлив. Слишком безопасен.