Меня поразили слова «Любимый сын». Крохотные, написанные курсивом, почти невидимые в траве. Будто написанные в извинение.
Я подумала о маме Ника.
Конечно, я видела ее по телевизору, но на экране она казалась другой, не такой, какой я ее помнила. Я знала ее как Ма – так звал ее Ник. Она всегда принимала меня любезно. Всегда держалась в стороне, давая нам с Ником возможность заниматься своими делами. Никогда не давила на нас и никогда не указывала, как нам себя вести. Это было классно. Мне она нравилась. Я часто представляла ее своей свекровью и наслаждалась этой фантазией.
Конечно, Ма хотела, чтобы Ника запомнили «любимым сыном». Конечно, она сделала это насколько возможно сдержанно – шепнула эти слова ему крохотными буквами на надгробии. Мне так и слышался ее шепот: «Ты был любим, сын. Любим мной. И даже после всего случившегося я помню и нежно люблю тебя. И никогда не забуду».
В металлической вазе на надгробии стоял букет пластиковых голубых роз. Я наклонилась и коснулась хрупкого лепестка. Интересно, хотелось бы Нику видеть на своей могиле цветы? Эта мысль ошеломила меня. За три года нашего знакомства я даже не потрудилась узнать, любит ли он цветы. И если его любимый цветок – роза, то не показался бы ему нелепым неестественный голубой цвет? Незнание этого ощущалось страшной трагедией.
Я опустилась на колени, не обращая внимания на прострелившую ногу боль. Протянула руку и провела пальцем по имени Ника. «Николас». Я усмехнулась, вспомнив, как дразнила его.
– Николас, – пропела я, юркнув за угол между столовой и кухней с фоторамкой, которую только что стащила с каминной полки. – О, Николас! Иди ко мне, Николас!
– Ты об этом пожалеешь, – отозвался он из гостиной. В его голосе слышался смех.
Ник ненавидел, когда его звали полным именем, но я знала, что он хочет поймать меня не для того, чтобы наказать, а для того, чтобы подурачиться.
– Когда я доберусь до тебя… – Он выпрыгнул из-за угла с криком: – Ага!
Я взвизгнула и с хохотом помчалась через кухню, а затем наверх, к ванной.
– Николас, Николас, Николас! – кричала я сквозь смех.
Ник, смеясь, бежал за мной по пятам.
– Николас Энтони!
– Ну все! – возопил он, кинулся вперед и схватил меня за талию прямо у самой ванной. – Сейчас ты за все заплатишь!
Ник свалил меня на пол, плюхнулся сверху и защекотал до слез.
Как же давно это было.
Я снова провела пальцем по его имени на надгробии. И еще раз. Казалось, ощущение шероховатых букв возвращает мне прежнего Ника – того, который щекотал меня в коридоре на полу возле ванной.
– Я не ненавижу тебя, – прошептала я и повторила, уже громче: – Не ненавижу.
С дерева слева отозвалась на мои слова сойка. Я поискала ее взглядом среди ветвей и листьев, но не нашла.
– Самое время, – произнес голос позади меня.
Вздрогнув, я развернулась и завалилась с колен на задницу.
На бетонной скамейке за моей спиной сидел Дьюс – наклонившись вперед, свесив руки между колен.
– Давно ты тут? – спросила я, приложив ладонь к груди и пытаясь унять бешено стучащее сердце.
– Я прихожу сюда каждый день с его смерти. А ты?
– Я не об этом спросила.
– Знаю.
Мы с минуту смотрели друг на друга. Дьюс бросал своим взглядом вызов. Так готовый к драке пес сверлит взглядом другую собаку.
– Так чего ты пришла сюда сейчас? – поинтересовался Дьюс.
Я не отвела глаз, принимая его вызов и бросая свой.
– Ты не можешь меня прогнать. И я вообще не понимаю, почему ты во всем винишь меня. Ты был его лучшим другом. И тоже мог остановить стрельбу.
– Но Список вела ты, – заметил Дьюс.
– А ты ночевал у него за два дня до стрельбы, – рявкнула я и, смягчившись, добавила: – Мы целый день можем препираться. Это глупо. И никого не вернет.
Подъехала машина. С заднего сиденья осторожно выбрался пожилой мужчина и с букетом цветов направился к расположенной рядом могиле. Со склоненной головой, почти касаясь подбородком груди, он медленно опустился на колени.
– Копы и мне вопросы задавали, – произнес Дьюс, наблюдая за мужчиной. – Они думали, я причастен к стрельбе, потому что много общался с Ником.
– Правда? Я об этом не слышала.
– Знаю, – с кислой миной ответил он. – Ты же думала только о себе. Бедняжка Валери! Тебя же подстрелили. Ты же горевала. Ты же была подозреваемой. Ты не подумала ни о ком из нас. Ни разу не спросила, как мы. Ты нас бросила.
Я потрясенно уставилась на него. Он прав. Когда Стейси навестила меня, я не спросила у нее, как дела у остальных. Я никому не позвонила. Не написала имейл. Я ничего не сделала. Мне и мысли такой не пришло.