– Это не новости, – сонно отозвалась я с кресла, стоящего напротив ее стола. – Мне понадобятся эти каталоги. Позже.
– Конечно же! – радостно кивнула миссис Тейт. – Конечно же, позже! Кому тебя винить? Позже – прекрасное время. Насколько позже?
– Не знаю, – пожала я плечами. – Мне нужно время на размышление. Но вы правы, университет раньше всегда входил в мои планы и случившееся не должно их менять.
Теперь я точно знала, кем никогда не являлась, и решительно настроилась вспомнить себя такой, какой была. И стать ею снова.
Миссис Тейт открыла шкафчик для документов и достала несколько толстых каталогов.
– Не могу передать тебе, Валери, как я счастлива слышать это и как я тобой горда. – Она ослепительно улыбнулась. – Держи. Тут есть из чего выбирать. Не забывай, что можешь обращаться ко мне с любыми вопросами. Вдруг тебе потребуется помощь в выборе университета.
Она протянула мне каталоги, и я приняла их. Какие тяжелые! Но это приятная тяжесть. Она куда приятнее тяжести прошлого.
«Кто будет отвечать за грех кровавый?»
Признаюсь, телекамеры слегка нервировали меня. Их было так много! Мы ожидали телевизионщиков – по правде говоря, даже надеялись на их присутствие, – но в таком количестве? Горло пересохло и саднило при разговоре.
Май выдался жарким, и мантия липла к ногам, когда дул ветерок. Церемония вручения дипломов, как обычно, проходила на улице – на обширном газоне с восточной стороны школы. «Когда-нибудь, – пугала нас администрация, – церемонию перенесут в большой актовый зал, способный вместить всех и укрыть от непредсказуемой погоды Среднего Запада». Но не сегодня. Сегодня мы следовали традиции. Наш злосчастный выпуск 2009 года не решились этого лишить. Нам традиции нравились.
Родители заняли места сбоку, почти в самом конце рядов, Фрэнки – между ними.
Мама сидела с мрачным лицом и постоянно бросала враждебные взгляды на телеоператоров. Я почувствовала прилив благодарности к ней. За весь год мама не подпустила ко мне ни одного журналиста и ни одной телекамеры. Единственный репортер, с которым я говорила, – Анджела Дэш. И то по собственному желанию. Осознание было сродни шоку: несмотря на все свои обвинения и недоверие ко мне, мама не только защищала мир от меня, но и защищала меня от мира. Какие бы чувства ни терзали ее, под ними всегда теплилась любовь.
Папа выглядел несчастным, сидя между мамой и Брили, но каждый раз как наши взгляды встречались, на его лице мелькало облегчение. Непритворное облегчение. Я видела в его глазах надежду и ясно понимала: что бы мы ни наговорили друг другу за этот год, в конце концов мы друг друга простим. Даже если никогда не забудем сказанного. Нам всего лишь нужно для этого время.
Брили изредка наклонялась к папе и шептала ему что-то на ухо. Он улыбался в ответ. Здорово, что у него есть чему улыбнуться. Жаль, Мэл с мамой не пришел. С ним бы и она улыбалась.
Фрэнки сидел со скучающим видом – притворным, скорее всего. В следующем году уже не я, а он будет ходить по коридорам «Гарвина», убегать от бдительного мистера Энгерсона и торчать в кабинете миссис Тейт. Уверена, у брата все будет хорошо. Несмотря на произошедшее.
Доктор Хилер тоже пришел. Он сидел за мамой и папой, обнимая жену. Я представляла ее совершенно другой. Настоящая, она не отличалась ни красотой, ни шармом. Ее лицо не выражало ни бесконечного великодушия Мадонны, ни милосердной доброты. Она часто поглядывала на часы, щурилась на солнце и один раз рявкнула что-то в мобильный. Воображаемая, она нравилась мне куда больше. Очень хотелось верить, что счастливые семьи существуют. В особенности хотелось, чтобы такая семья была у доктора Хилера.
За доктором Хилером буйствовал пурпур. Там расположилась Би, уложившая волосы в высокую прическу и украсившая ее множеством пурпурных побрякушек. Эти украшения позвякивали при каждом ее движении. Би надела тончайший пурпурный костюм, а ее пурпурная сумка была размером с небольшой чемодан. Она улыбалась мне, прекрасная и безмятежная, как картина.
Поднявшийся на сцену Энгерсон попросил тишины и начал церемонию. Он произнес короткую речь о стойкости и терпении, но похоже, толком не знал, что сказать о нашем выпуске. Заготовки из былых выступлений не подходили. Что он мог сказать родителям, которым не забыть прошлого, детей которых лишили будущего, детей которых уже не вернуть? Что он мог сказать остальным? Нам, чья жизнь омрачена случившимся в некогда любимой обители образования? Не останется счастливых воспоминаний о школьных годах – произошедшее навсегда их затмило. Не состоятся встречи выпускников – они бы принесли только боль.