Правила проведения казней в Плачуве предписывали полное молчание во время экзекуции. Заключенные стояли плотными колоннами под присмотром охраны, которая отлично осознавала, какой властью обладает: Хайара и Йона, Шейдта и Грюна, эсэсовцев Лансдорфера, Амтора, Гримма и Шрейбера, а также эсэсовок-надзирательниц, недавно появившихся в Плачуве, Алисы Орловски и Луизы Данц. Под их надзором приговор осужденным был зачитан в абсолютной тишине.
Инженер Краутвирт был настолько ошеломлен, что не смог выдавить из себя ни слова, но мальчишка заговорил – и никак не мог остановиться. Срывающимся голосом он обратился к гауптштурмфюреру Гету, который стоял рядом с виселицей: «Я не коммунист, герр комендант! Я ненавижу коммунизм. Это были всего лишь песни! Обыкновенные песни».
Палач – еврей-мясник из Кракова, помилованный за совершенное ранее преступление на условии, что он возьмет на себя обязанности палача, заставил Хаубенштока подняться на табуретку и накинул ему петлю на шею. Амон велел, чтобы мальчишку повесили первым – «пусть наконец заткнется!». Когда мясник вышиб подпорку из-под его ног, веревка порвалась, и мальчишка, багровый от прилива крови, кашляя и задыхаясь, с обрывком петли на шее, пополз на четвереньках к Гету, продолжая умолять о пощаде; он приник головой к лодыжкам коменданта, обнимая его за ноги. Он был воплощением рабской покорности, и Гету предоставлялась возможность явить свою «королевскую милость», которую он порой позволял себе в течение этих сумасшедших месяцев. Из толпы людей, стоявших на аппельплаце, не раздалось ни слова, только свистящий шепот – шорох, производимый ветром, пролетающим над песчаными дюнами.
Амон, выхватив из кобуры пистолет, отшвырнул мальчишку и прострелил ему голову.
Увидев это, инженер Краутвирт вытащил бритвенное лезвие, спрятанное в кармане, и перерезал себе вены на обеих руках. Но Амон приказал палачу продолжить казнь – и залитые кровью, хлеставшей из зияющих ран на руках Краутвирта, двое украинцев подняли его на табуретку под виселицей. Истекая кровью, хлеставшей из обеих рук, он, дергаясь, повис перед толпой евреев из Южной Польши…
Кажется, после всего того, невыносимо страшного, что пережили эти люди, – и заключенные, стоявшие на аппельплаце, и охранники, и участники казни, и даже сам Амон Гет должны были непременно прийти к мысли, что эта сцена должна стать последней, кульминацией зла!
И не только они, но и те высокие чины, восседающие в кабинетах с навощенными полами и широкими окнами, из которых открывается вид на уютную мирную площадь, где гуляют дети и торгуют цветами старушки.
Все, все должны понять и прочувствовать хоть половину из того, что происходит в Плачуве, – и положить этому конец!
Но ничего подобного не случилось.
Во время второго визита доктора Седлачека из Будапешта в Краков Шиндлер и дантист разработали схему, которая могла бы показаться наивной кому-нибудь более прагматичному. Оскар высказал предположение, что, возможно, одной из причин, по которой Амон Гет ведет себя как дикарь, являются плохие напитки, которые он поглощает галлонами, – местный так называемый коньяк затуманивает и без того смутное представление Амона о грядущих последствиях его действий. Из той суммы рейхсмарок, которые доктор Седлачек доставил на «Эмалию» и вручил Шиндлеру, часть была потрачена на первосортный коньяк – что было далеко не просто и не дешево в Польше после Сталинграда. Оскар презентует его Амону и в ходе разговора даст понять, что так или иначе, рано или поздно война закончится, а после нее будет расследование действий отдельных лиц… И, может быть, даже друзья Амона станут свидетелями его прегрешений.
Натуре Оскара была свойственна глубокая убежденность, что стоит выпить с дьяволом и после очередной рюмки коньяка удастся уговорить его не злобствовать.
Вахтмейстер Боско, когда-то охранявший вход в гетто, ушел из полицейского участка в Подгоже и исчез в партизанских лесах в Неполомице. Для него стало невыносимым работать по приказам СС, рассовывать туда-сюда взятки и поддельные документы, прикрывать авторитетом своего звания дюжину-другую ребят, когда сотни других проходят через ворота гетто по дороге к смерти. В Армии Людовой он пытался искупить тот энтузиазм, с которым, будучи неопытным глупцом, служил нацизму с лета 1938 года. Но однажды его, переодетого польским крестьянином, опознали в деревушке к западу от Кракова. Он был расстрелян за государственную измену. Так Боско стал мучеником.