Еще утром на стол Корна легла заявка, коряво и неразборчиво подписанная Гетом. Взгляд его скользнул от подписи к трупу, который с расстегнутой ширинкой валялся у груды досок. Он не удивлялся тому, что ему пришлось увидеть за последние несколько лет. Он уже знал и о дьявольской легкости, с которой герр комендант убивал людей. Убийство как небрежный росчерк на листе бумаги…
Опыт научил Корна воспринимать любую смерть как рутинный факт бытия.
Но Иосифу Бау не хотелось стать таким же, как Корн. Ему удалось избежать чистки административного штата, которая произошла в центре здания и его правом крыле. Она началась, когда Иозеф Нейшел, любимчик Гета, пожаловался коменданту, что девушка из конторы съела кожуру от копченой грудинки. Амон в ярости вылетел из кабинета и помчался по коридору.
– Вы все жрете и толстеете! – орал он.
Он разделил всех работников на две шеренги. Корну показалось, что перед ним развертывается сцена из быта старших классов школы в Подгоже: он знал всех девушек в другом ряду – это были дочери тех семей, рядом с которыми он рос, семей из Подгоже. Происходившее напоминало учительское деление, когда определялось: вот эти пойдут к монументу Костюшко, а эти – в музей Вавеля. На деле же девушки из второго ряда из-за своих столов были отправлены на Чуйову Гурку, где за шкурку от копченой грудинки с ними рассчитался карательный взвод Пиларцика.
Иосиф Бау не имел отношения к суматохе, воцарившейся в конторе, но никто из обитателей Плачува не мог бы сказать, что у него спокойная жизнь. И все же она несла бы в себе меньше опасностей, если бы он не увлекся девушкой. Однако Иосиф не мог противостоять своей любви.
Ребекка Таннебаум была сиротой, но, поскольку в еврейской общине Кракова действовали клановые законы, у нее не было недостатка в добрых тетях и дядях, опекавших ее. Ей было девятнадцать лет, у нее было милое личико и изящная фигурка. Она хорошо говорила по-немецки и могла поддерживать интересный и доброжелательный разговор. Недавно она стала работать в конторе Штерна, расположенной за административным корпусом, таким образом ей не грозила опасность внезапно столкнуться с комендантом, охваченным припадком ярости.
Но ее обязанности в отделе занимали лишь половину рабочего дня, и она подрабатывала маникюршей. Еженедельно она обслуживала Амона Гета, ухаживала за руками унтерштурмфюрера Лео Йона, а также доктора Бланке и его любовницы, грубой и жестокой Алис Орловски.
Впервые увидев перед собой руку Амона, она удивилась: длинные пальцы хорошей формы – рука интеллигента, музыканта, а не убийцы и садиста.
Когда к ней впервые пришел какой-то заключенный и сказал, что ее хочет видеть герр комендант, она кинулась бежать, петляя мимо столов – вниз по лестнице!
Заключенный бежал за ней, крича ей вслед:
– Ради бога, не надо! Он меня накажет, если я не приведу тебя.
Так что ей пришлось последовать за посланцем на виллу Гета.
Но прежде чем войти в гостиную, она успела побывать в душном зловонном погребе, выкопанном на краю древнего еврейского кладбища. Там, едва ли не заживо похороненная среди пластов кладбищенской земли, сидела ее подруга Хелен Хирш, вся избитая и в синяках. «Да, это плохо, что он тебя позвал, – признала Хелен. – Но ты просто делай свою работу и присматривайся. Иногда ему нравится чей-либо профессиональный подход к делу, а иногда – нет. Когда будешь уходить, я смогу дать тебе кусок пирога и сосиску. Но только не бери сама; сначала спроси меня. Случалось, что кое-кто брал сам, и я тогда не знала, как мне выкручиваться».
Амон Гет оценил профессиональную сноровку Ребекки, которая, осторожно обрабатывая его руки, мило щебетала по-немецки. Ей казалось, что она снова сидит в отеле «Краковия», а Амон – несколько располневший, молодой немецкий магнат в крахмальной рубашке – прибыл в Краков продавать текстиль, металл или химикалии. Но в их общении были две детали, которые не позволяли ей всецело погрузиться в столь милое прошлое. Под правой рукой комендант постоянно держал свой служебный револьвер, а еще время от времени в салон заходила подремать одна из его собак. Она видела, как на аппельплаце эти собаки рвали инженера Карпа…
И все же порой, когда собаки мирно посапывали во сне, а они с Амоном обменивались воспоминаниями о довоенных поездках на воды в Карлсбад, ужас, царящий на перекличках, уплывал куда-то вдаль, и в него было трудно поверить. Однажды она осмелилась спросить его, почему он всегда держит при себе револьвер. От его ответа у нее побежали мурашки по спине, и она низко склонилась к его руке.
– На тот случай, если ты порежешь меня, – ответил он ей.