На другое утро, когда она спустилась из кабинета Штерна, Иосиф показал ей свое рабочее место. Он готовил чертежи дополнительных бараков.
– Какой номер вашего барака и кто в нем староста?
С вежливой сдержанностью она рассказала ему о себе.
Ребекка уже много раз видела страдания, кровь и гибель людей, видела, как Хелен Хирш волочили за волосы, и ее саму ждала смерть, если она случайно защемит заусеницу на пальце Амона. И все же этот юноша смог воскресить в ней воспоминания о девичестве и о застенчивости.
– Я приду поговорить с вашей матерью, – пообещал он.
– У меня нет матери, – прошептала Ребекка.
– Тогда я поговорю со старостой.
Вот так и начались их романтические отношения – с разрешения старших, словно в их распоряжении был весь мир и вдоволь времени.
Поскольку он был до удивления целомудрен, они даже не целовались. Впервые раз они обнялись под крышей дома Амона.
Это произошло после сеанса маникюра. Ребекка, согрев у Хелен воды и получив от нее кусочек мыла, поднялась наверх, в комнатку, предназначенную для ремонта, где собиралась постирать блузку и смену нижнего белья. Стирать ей пришлось в железной миске, из которой она завтра будет есть суп.
Она увлеченно плескалась в хлопьях мыльной пены, когда появился Иосиф.
– Что ты здесь делаешь? – спросила она его.
– Я должен снять размеры комнаты, – сказал он, – для ремонта. А почему ты здесь?
– Легко догадаться, – ответила Ребекка с улыбкой. – Но, пожалуйста, не говори так громко.
Он легко двигался по комнате, быстро прикладывая метр к плинтусам.
– Осторожнее, – предупредила она его, беспокоясь, как бы комендант не счел его поведение нарушением установленных правил.
– Коль скоро я уже здесь, – сказал он ей, – могу и с тебя снять мерки…
Он измерил длину ее руки и расстояние от ямочки на затылке до талии. Она не возражала, когда его пальцы касались ее. Но после того, как, обнявшись, они на несколько секунд застыли в объятиях, она приказала ему уходить. Здесь было не то место, где можно нежничать средь бела дня…
В Плачуве встречались и другие истории любви, даже среди эсэсовцев, но они, конечно же, не были пронизаны таким солнечным светом, как этот роман двух неискушенных сердец Иосифа и Ребекки.
Например, однажды обершарфюрер Альберт Хайар, который убил врача гетто Розалию Блау и пристрелил Диану Рейтер, когда осел фундамент одного из бараков, влюбился в еврейку-заключенную. Дочка Мадритча была буквально очарована еврейским мальчиком из Тарнува – он работал на фабрике Мадритча в Тарнуве до тех пор, пока в конце лета специалист по ликвидации гетто Амон Гет предал Тарнув той же участи, на которую он обрек Краков. Теперь этот мальчик оказался на фабрике Мадритча в Плачуве, и девушка могла его навещать. Но из их отношений ничего хорошего не могло получиться. У заключенных были убежища и укрытия, в которых могли встречаться супруги и любовники. Но все: и законы рейха, и своеобразный кодекс поведения, принятый среди заключенных, – препятствовало роману между фройляйн Мадритч и ее молодым человеком. То же произошло, когда честный и достойный Раймонд Титч влюбился в одну из своих машинисток, он испытывал к ней нежное, страстное, но совершенно безнадежное чувство…
Что же касается обершарфюрера Хайара, то Амон лично приказал ему не валять дурака. Поэтому Альберт, пойдя со своей девушкой на прогулку в лесок, с чувством искреннего сожаления пустил ей пулю в затылок.
Смерть осеняла своими крылами и страсти среди эсэсовцев. Генри Рознер, скрипач, и его брат, аккордеонист Леопольд, радовавшие венскими мелодиями гостей, собиравшихся за обеденным столом у Амона Гета, хорошо знали об этом.
Как-то вечером на обеде у коменданта оказался высокий стройный мрачноватый офицер ваффен СС и, подвыпив, стал просить братьев Рознеров исполнить венгерскую песню «Печальное воскресенье». Эта песня звучала как эмоциональный выплеск страданий юноши, который решил покончить с собой из-за любви. Подобные настроения, как подметил Генри, вообще были свойственны эсэсовцам, когда они предавались отдыху. В Венгрии, Польше и Чехословакии стоял вопрос о запрещении этой песни, что говорило о той популярности, какой она пользовалась в тридцатые годы, – принято было думать, что она стала причиной нескольких самоубийств офицеров из-за несчастной любви. Молодые люди, прежде чем разнести себе голову, оставляли в предсмертных записках несколько строк из этой песни. Песня была внесена в проскрипционные списки Министерства пропаганды рейха. И вот теперь этот высокий элегантный гость, у которого в его возрасте уже должны быть дети-подростки, охваченный приступом каких-то воспоминаний, подошел к Рознерам и сказал: «Сыграйте “Печальное воскресенье”». Хотя доктор Геббельс запретил ее исполнение, никто в этом заброшенном углу Южной Польши не осмелился бы спорить с боевым офицером СС, полным печали о своей прошедшей любви.