В десять часов в новостях не сообщили ничего нового – лишь то, что уже было известно: была попытка покушения на жизнь фюрера, но она провалилась, и через несколько минут фюрер выступит по радио. Но когда прошел еще час, а Гитлер так и не появился в эфире, Оскар предался фантазиям, которые были в ходу среди многих немцев, когда война близилась к концу.
– Нашим бедам приходит конец, – воскликнул он. – Мир снова будет здоров! И Германия может объединиться с Западом и выступить против русских…
Надежды Гарде носили более скромный характер. В лучшем случае, предполагал он, гетто обретет тот же вид, который оно имело при старом добром императоре Франце-Иосифе.
Пока они пили под звуки торжественной музыки, им становилось все более и более ясно, что в эту ночь Европа узнает о той смерти, которая была так важна для ее существования.
Они снова становятся гражданами континента; они ныне не заключенный и герр директор!
По радио то и дело повторяли, что фюрер вот-вот обратится к народу с посланием, и всякий раз Оскар разражался недоверчивым смехом.
Когда наступила полночь, они уже не обращали никакого внимания на эти обещания. С каждым вдохом им становилось легче набирать в грудь воздух в том Кракове, которым он стал после фюрера.
Утром, думали они, все будут танцевать на каждом углу, и никого за это не покарают.
Вермахт арестует Франка в Вавельском замке, и войска осадят комплекс зданий СС на Поморской.
Незадолго до часа ночи Гитлер выступил из своей ставки в Растенберге. Шиндлер был настолько убежден, что уж этого-то голоса ему никогда больше не придется слышать, что в течение нескольких секунд не мог поверить своим ушам, несмотря на столь знакомые интонации. Оскар был убежден, что это очередной партийный оратор…
Но Гарде с первых же слов узнал, чей это голос.
– Мои немецкие товарищи! – начал Гитлер. – Я обращаюсь сегодня к вам, чтобы вы услышали мой голос и убедились, что я здоров и не ранен. А еще вы должны узнать о преступлении, не имеющем себе равных в истории Германии!
Речь кончилась через четыре минуты упоминанием о заговорщиках:
– И пришло время предъявить им счет – как это привыкли делать мы, национал-социалисты!
В глубине души Адам Гарде так и не поддался фантазиям, которые весь вечер лелеял Оскар Шиндлер. Ибо Гитлер был не только человеком – он был олицетворением системы. Если бы даже он погиб – где гарантия, что система изменит свой характер?!
Кроме того, такая тварь, как Гитлер, не могла просто за один вечер исчезнуть без следа…
Но Шиндлер в течение этих нескольких часов отчаянно верил в его смерть. И когда выяснилось, что она была лишь иллюзией, молодому Гарде пришлось взять на себя обязанность утешать герра директора, ибо тот впал в неизбывную печаль.
– Все надежды оказались тщетными, – обронил он.
Налив по очередному стакану коньяка для них обоих, он оттолкнул бутылку и открыл портсигар.
– Бери бутылку, сигареты и отправляйся спать, – сказал он Адаму. – Придется подождать еще немного, прежде чем придет наша свобода.
Под воздействием коньяка и обрушившихся на них известий, которые так резко сменили свой характер в течение часа, Гарде не обратил внимания на то, насколько странными были слова Оскара о «нашей свободе» – словно они оба в равной степени нуждались в ней, оба были заключенными, которым оставалось лишь пассивно дожидаться, пока их освободят.
Но, вернувшись к себе на койку, Гарде не мог не подумать, до чего удивительно, что герр директор позволил себе говорить таким образом и что он так быстро перешел от эйфории к подавленности…
Ведь обычно он так прагматичен.
На Поморской и в лагерях вокруг Кракова стали распространяться слухи, что в конце лета заключенных ждет неминуемая смерть. Эти слухи волновали и Шиндлера.
Комендант Амон Гет получил неофициальное заверение, что лагерь будет расформирован.
На деле их встреча, якобы посвященная «вопросам безопасности», не имела отношения к спасению Плачува от партизан. Она касалась грядущего закрытия лагеря. Амон из Плачува позвонил Мадритчу, Шиндлеру и Бошу и пригласил на встречу, придав ей защитную окраску. Теперь ему было ясно, что надо ехать в Краков и налаживать контакты с Вильгельмом Коппе, новым главой полиции СС в генерал-губернаторстве.
На встрече Амон, изображая на лице поддельную озабоченность, сидел в дальнем торце стола и хрустел суставами пальцев, якобы переживая из-за грядущей судьбы Плачува. Он выложил Коппе ту же историю, которую рассказал Шиндлеру и остальным: что подпольная организация проникла в лагерь, что узники-сионисты установили связь с радикальными элементами Армии Людовой и еврейской боевой организации. И обергруппенфюрер должен понять, что такого рода связь трудно перехватить: послания с воли поступают в буханках хлеба. И при первых же признаках активного неповиновения он, Амон Гет, как комендант, должен иметь право применить соответствующие ответные действия. И вопрос, который Амон собирается задать, таков: если он откроет огонь первым и оформит в бумагах для Ораниенбурга свои действия задним числом, поддержит ли его уважаемый обергруппенфюрер?