Когда оба текста были выверены до последнего слова, Пемпер вернулся на виллу коменданта. Амон заставил его ждать у высокого окна, пока сидя перечитывал документы. Пемпер прикидывал, какая надпись появится на его трупе: «Так умирают еврейские большевики!»?
Наконец Амон подошел к окну.
– Можешь идти спать, – проронил он.
– Герр комендант?
– Я сказал: можешь идти спать.
И Пемпер вышел.
Он не понимал, что произошло. После того что ему довелось увидеть, прочитать, напечатать, Амон не должен был оставлять его в живых! Может, комендант решил покончить с ним попозже?
Что ж, день жизни – все равно жизнь.
Пустое место в приказе, как потом выяснилось, было отведено для одного старика заключенного, который выжил из ума настолько, что попытался договориться с Йоном и Хайаром, пообещав им за помощь кошелек с драгоценными камнями, спрятанный где-то вне лагеря. Когда измученный мыслями о скорой смерти Пемпер засыпал в своем бараке, Амон Гет приказал доставить к нему старика. Комендант предложил ему жизнь в обмен на алмазы. После того как старик показал место их хранения, его, конечно же, тут же расстреляли, а его имя было вписано в отчеты для Коппе и Ораниенбурга, где этот несчастный предстал чуть ли не главарем бунта, решительно подавленного героем-комендантом.
Глава 30
Приказы, исходящие из ОКН (Верховного командования армии), продолжали ложиться на стол директора Шиндлера. В силу складывающейся военной ситуации, как сообщил Оскару начальник отдела боеприпасов, концлагерь Плачув и, соответственно, его отделение на «Эмалии» нуждаются в перемещении. Заключенных с «Эмалии» следует вернуть в Плачув, где они будут ожидать соответствующего распоряжения. Самому герру Шиндлеру предписывалось как можно скорее свернуть свою производственную деятельность в Заблоче, оставив лишь необходимое количество технического персонала, чтобы законсервировать предприятие. Для получения дальнейших инструкций ему следует обращаться в эвакуационный отдел ОКН, в Берлин.
Первой реакцией Шиндлера на эти приказы была холодная ярость. Он представил себе некоего молодого чиновника, который пытается препятствовать его замыслам, – какой-то человечишка в Берлине, не догадывающийся, что хлеб с черного рынка связал воедино Оскара и его заключенных, думает, что владелец завода может просто открыть ворота предприятия, позволив, чтобы у него забрали всех рабочих!
Но больше всего его вывело из себя уклончивое выражение «перемещение». Генерал-губернатор Франк в этом смысле куда честнее, он дал откровенно понять это в своем недавнем выступлении: «Когда мы одержим окончательную победу в войне, я убежден, что поляки, украинцы и весь тот мусор, что сейчас болтается под ногами, будет превращен в котлетный фарш; словом, мы поступим с ними, как нам заблагорассудится». Франк по крайней мере имел смелость называть вещи своими именами. В Берлине же писали «перемещение» и считали, что умыли руки.
Амон Гет тоже отлично знал, какой смысл заключен в этом «перемещении», и во время очередного визита Шиндлера в Плачув откровенно поведал ему об этом: все мужчины Плачува будут переведены в Гросс-Розен, женщины – в Аушвиц.
Гросс-Розен представлял собой обширный район каменоломен в Нижней Силезии. Компания «Германские земляные и каменные работы», предприятие СС с отделениями по всей Польше, Германии и на завоеванных территориях, использовала труд заключенных из Гросс-Розена. Процессы же в Аушвице подчинялись более простым и современным схемам.
Когда новости о закрытии дошли до завода и стали обсуждаться в бараках, кое-кто из людей Шиндлера понял, что пришел конец их спасительному убежищу. Перельманы, чья дочь рискнула своими арийскими документами, чтобы попросить за них, связывали уже узлы из одеял, с философским спокойствием обсуждая тему со своими соседями по бараку.
«Эмалия» дала им год покоя, год сытной еды, год нормального существования. Может, этого более чем достаточно. И теперь их ждет смерть, от которой некуда деться.
Обреченность ясно чувствовалась во всем, она витала в воздухе…
С тем же отрешенным спокойствием воспринимал все происходящее и рабби Левертов. Дела его с Амоном не были закончены – наконец тот добрался до него.
Эдит Либгольд, которую Банкер сразу определил в ночную смену, обратила внимание, что, хотя Шиндлер продолжает часами вести серьезные разговоры с еврейскими мастерами, он больше не общается с рабочими и не дает им головокружительных обещаний. Может, приказы из Берлина расстроили и обескуражили его, как и всех прочих?