Если Оскар Шиндлер и хотел получить подтверждение своим намерениям – оно было перед ним. Эти люди проделали непредставимо длинный путь, может быть, из маленького городка в Австралии, чтобы найти свой конец в небе над Краковом. Шиндлер тут же позвонил одному из начальников депо подвижного состава в конторе Ostbahn и пригласил его на обед, в ходе которого необходимо было обговорить количество платформ, которые в скором времени понадобятся ДЭФу.
Через неделю после разговора Шиндлера с Зюссмутом человек из Главного управления вооружений в Берлине сообщил губернатору Моравии, что предприятие по производству боеприпасов герра Шиндлера будет размещено в пристройке к ткацкой фабрике Гофманов в Бринлитце. Бюрократы в губернаторство больше не смогут чинить препятствия, сообщил Зюссмут Шиндлеру по телефону, разве что тормозить прохождение бумаг. Но Гофман и другие члены партии в районе Цвиттау, уже успели посовещаться и выдвигают возражения по поводу вторжения Шиндлера в Моравию. Kreisleiter из Цвиттау, отправил в Берлин жалобу, что евреи-заключенные из Польши представляют собой опасность для здоровья и благосостояния моравских немцев. Активная деятельность в этом регионе, которая не была ему свойственна за последний период, писали они, и появление производства по выпуску незначительного количества боеприпасов герра Шиндлера может привлечь внимание бомбардировщиков союзников, в результате чего будет разрушено весьма важное предприятие Гофманов. Количество еврейских преступников в предполагаемом месте размещения лагеря Шиндлера превысит небольшое число достойных граждан Бринлитца и станет раковой опухолью в здоровом организме окрестностей Цвиттау.
Однако Гофманы не знали, что протесты такого рода ни к чему не могли привести: они в Берлине поступали прямо в кабинет единомышленника Шиндлера – Эриха Ланге. Обращения в Троппау блокировались честным Зюссмутом.
И все же на стене родного дома Оскара в один непрекрасный день появилась надпись: «Долой еврейских преступников!»
Оскар платил безостановочно. Он платил эвакуационной комиссии в Кракове, чтобы ускорить получение разрешения на перевозку техники. Он «подогревал» экономический отдел в Кракове, чтобы обеспечить незамедлительный перевод банковских счетов. В эти дни деньги потеряли свое значение, так что он платил натурой – килограмм чая, пара кожаной обуви, ковры, кофе, консервы. Он проводил дни на узеньких улочках вокруг рыночной площади Кракова в поисках того, что может устроить чиновников. Он не сомневался, что в противном случае они его промаринуют до тех пор, пока всех его евреев не погонят в Аушвиц.
Зюссмут сообщил ему, что люди из Цвиттау написали в Инспекцию по делам вооруженных сил, обвиняя его в операциях на черном рынке. И если они написали мне, сказал Зюссмут, то можете быть уверены, что точно такое же письмо легло на стол к шефу полиции в Моравии оберштурмфюреру Отто Рашу. Вы должны представиться ему, дабы он увидел, какой вы очаровательный человек.
Оскар Шиндлер знал Раша еще с тех времен, когда тот служил шефом полиции в Катовицах. По счастливой случайности, Раш был главой компании «Феррум АГ» в Сосновце, у которого Оскар закупал металл. Но, рванувшись в Брно, чтобы пресечь нежелательные слухи, Шиндлер решил не полагаться на столь сомнительную твердыню, как дружеские отношения. Он взял с собой ограненный бриллиант, который ему удалось ловко преподнести Рашу во время встречи.
Когда драгоценный камень лег на стол перед Рашем и тот его принял, Шиндлер мог считать, что его позиции в Брно обеспечены. Позже Оскар Шиндлер подсчитал, что потратил сто тысяч рейхсмарок – примерно сорок тысяч долларов, – чтобы ускорить переезд фабрики и лагеря «Эмалия» в Бринлитц.
Кое-кто из тех, кто выжил, благодаря его усилиям, считал эту цифру неправдоподобной, однако были и такие, кто, качая головой, говорил: «Нет, гораздо больше! Он выложил куда больше».
Оскар Шиндлер составил список, который назвал предварительным, и отправил его в административный корпус. В нем значилось более тысячи фамилий, в число которых входили все заключенные из лагеря «Эмалия», а также немало новых имен. В список была внесена и Хелен Хирш – и в отсутствие Амона Гета никто не мог оспорить его действий.