Прибытие мертвецов из Голечува и смерть госпожи Хофштеттер произошли примерно в одно и то же время, и оба события были отмечены полным ритуальным обрядом на уникальном еврейском кладбище в Дойч-Белау.
Все заключенные Бринлитца вспоминают, что похороны произвели огромное моральное воздействие в лагере. Изуродованные трупы, выгруженные из вагонов, меньше всего напоминали человеческие тела. Их вид вызывал ужас перед мыслью о непрочности человеческого существования. Было очень трудно даже обмыть их и обрядить. Единственный путь к восстановлению человечности заключался лишь в достойном погребении. И ритуал, истово соблюденный Левертовым, грустный речитатив «каддиша», имел для заключенных Бринлитца значение куда большее, чем та же церемония, когда-либо происходившая в относительно спокойном довоенном Кракове.
Чтобы еврейское кладбище содержалось в чистоте на случай будущих похорон, Оскар нанял для ухода за ним унтершарфюрера СС средних лет и заплатил ему.
А Эмили Шиндлер в это время была занята другими делами. Получив набор фальшивых документов, вышедших из-под рук Бейски, на машине с грузом водки и сигарет она вместе с двоими заключенными съездила в большой шахтерский город Остраву у границы генерал-губернаторства. Используя многочисленные связи мужа, она договорилась с одним из военных госпиталей и получила мазь против обморожения, сульфамидные препараты и витамины, о необходимости которых говорил Биберштейн.
Теперь такие поездки Эмили совершала регулярно. Она обрела вкус к путешествиям, как и ее муж.
После первых нескольких смертей новоприбывших других не последовало. Люди из Голечува дошли до состояния «мусульман» – и не подлежало сомнению, что их вернуть к жизни невозможно. Но Эмили не могла смириться с этим. Она выхаживала узников, лечила, постоянно готовила им питье и каши.
– Среди спасенных из Голечува, – сказал нам доктор Биберштейн, – не осталось бы в живых ни одного человека, если бы не ее уход.
Люди начинали поправляться, пытались что-то делать, принести пользу в цехе. Как-то кладовщик-еврей попросил одного из них принести в мастерскую ящик с инструментами.
– Ящик весит тридцать пять килограммов, – сказал ему заключенный, – а я тридцать два. Как, черт побери, мне справиться с ним?
Вот в этот цех, заполненный неработающими станками, среди которых бродили привидения, той зимой и явился герр Амон Гет, который после освобождения из заключения решил засвидетельствовать свое почтение своему другу Оскару Шиндлеру. Суд СС освободил его из тюрьмы в Бреслау из-за диабета. Бывший комендант Плачува был одет в старый, некогда форменный френч со споротыми знаками различия.
О цели этого визита ходили разные слухи, которые не утихают и до сегодняшнего дня. Кто-то утверждал, что Амон явился за подачкой, другие считали, что Шиндлер был ему кое-что должен – то ли наличность, то ли товары, оставшиеся от одной из последних сделок Амона в Кракове. Те, кто был вхож в кабинет герра директора в Бринлитце, утверждали, что Амон Гет даже просил для себя какую-то руководящую должность в Бринлитце. Что ж, никто не взялся бы утверждать, что он не обладал в этом деле достаточным опытом…
В сущности, все три версии о причинах появления Амона Гета в Бринлитце могли иметь под собой основания, хотя трудно предположить, что Оскар Шиндлер хоть в какой-то мере мог быть доверенным лицом этого человека.
Едва только Амон Гет миновал ворота лагеря, его сразу же узнали и постарались скрыться с его глаз.
Тюрьма и лишения заметно изменили его: он был бледен, лицо его осунулось, на него легла серовато-желтая тень пребывания в камере. Он теперь лишь отдаленно напоминал того Амона, который явился в Краков под новый 1943 год, чтобы ликвидировать гетто.
Тот, кто осмеливался присмотреться к нему попристальней, отмечал, что во всем его облике появилась какая-то покорность.
Однако некоторые заключенные, провожающие его взглядами из-за станков, увидели в его облике кошмарную тень, вставшую из мрачных глубин памяти, пахнувшее из окон и дверей предвестие опасности, когда через заводской двор бывший комендант лагеря направлялся в кабинет герра Шиндлера.
Хелену Хирш сотрясала крупная дрожь, и больше всего на свете в этот миг она желала только одного: чтобы Гет исчез.
Но были и другие – они гневно перешептывались ему вслед и, склоняясь к станкам, плевали на пол. Кое-кто из пожилых женщин с вызовом поднимал перед ним свое вязание. И в их поведении было яростное желание доказать ему, что, несмотря на внушаемый им бывшим комендантом Плачува ужас, «Адам по-прежнему пашет, а Ева прядет».