– Liebhen, Liebhen, – обратился он к Шкоде, – меня хотят забрать, потому что у меня нет печати. Но вы посмотрите на меня!
Он был сложен, как бык, играл в хоккей и был членом сборной Польши по лыжам.
– Разве я не похож на того, кого бы вы хотели видеть рядом с собой?
Несмотря на толпы людей, весь день не дававших ей перевести дыхание, Шкода приподняла брови, с трудом удерживаясь от улыбки. Она взяла его кенкарту.
– Ничем не могу помочь вам, герр Пфефферберг, – сказала она. – Если вам ее не дали, то и я не в силах. Жаль…
– Но вы можете поставить мне печать, Liebchen, – продолжал он громким уверенным голосом профессионального обольстителя из мыльной оперы. – У меня есть профессии, Liebchen, я много чего умею…
Шкода сказала, что помочь ему может только герр Шепесси, но провести Пфефферберга к нему не представляется возможным. Потребуется несколько дней, прежде чем придет его черед.
– Но вы-то можете впустить меня к нему, Liebchen, – продолжал настаивать Пфефферберг.
Что она и сделала. Именно на этом и основывалась ее репутация доброй порядочной девушки: она могла пренебречь политическими требованиями и даже в такой напряженный день выделить из массы отдельное лицо. Хотя старик с бородавками вряд ли смог бы уговорить ее…
Герр Шепесси, у которого тоже была репутация достаточно гуманного человека, хотя он служил чудовищной машине, бегло взглянув на удостоверение Пфефферберга, пробормотал:
– Но нам не нужны учителя физкультуры.
Пфефферберг неизменно отказывался от предложений Оскара пойти к нему работать, потому что видел себя лишь в роли вольного охотника, индивидуала. Он не хотел тянуть длинные смены за нищенскую зарплату в грязном, запущенном Заблоче. Но он не мог не видеть, что эра личностей подходит к концу. Чтобы выжить, человек должен обладать профессией и где-то трудиться.
– Я фрезеровщик, – объяснил он Шепесси.
Действительно, какое-то короткое время он трудился на маленьком металлообрабатывающем заводике в Ревавке, который принадлежал его дяде.
Герр Шепесси смерил Пфефферберга взглядом поверх очков.
– Ну что ж, – сказал он. – Вот это – профессия.
Взяв ручку, он аккуратно вычеркнул «преподаватель высшей школы», положив конец образованию, полученному в Ягеллонском университете, которым Пфефферберг так гордился, и написал сверху «фрезеровщик». Взяв резиновую печать и подушечку с краской, он поставил синюю отметку.
– И теперь, – сказал он, возвращая документ Пфеффербергу, – при встрече с полицией вы можете сказать, что являетесь полезным членом общества.
В конце года Шепесси был отправлен в Аушвиц – за то, что его можно было так легко уговорить.
Глава 14
Из разных источников – от полицейского Тоффеля до подвыпившего Боша, проворачивавшего операции с текстилем для СС, – до Оскара Шиндлера доходили слухи, что подготовка «мероприятия в гетто» (что бы под этим ни подразумевалось) набирает обороты. По приказу руководства СС в Краков прибыло несколько испытанных, закаленных зондеркоманд из Люблина, где они исправно поработали, проводя расовую чистку. Тоффель намекнул, что, если Шиндлер не хочет снизить выпуск продукции, ему имеет смысл до первой субботы июня организовать спальные места для ночной смены.
Пришлось Оскару устраивать ночлежки в кабинетах и на втором этаже цеха боеприпасов. Кое-кто из ночной смены был только рад оставаться тут на ночь. У других же были жены, дети, родители, которые ждали их в гетто. Кроме того, у них были Blauschein — спасительные синие штампы в кенкартах.
3 июня Абрахам Банкер, управляющий Оскара, не появился на Липовой. Оскар был еще дома, пил кофе у себя на Сташевского, когда позвонила одна из его секретарш. Она видела, как Банкера гнали вместе с другими из гетто прямиком на станцию Прокочим. В группе вместе с ними были и другие рабочие «Эмалии»: Райх, Лейзер… не меньше дюжины.
Оскар тут же вызвал из гаража свою машину. Через реку по Львовской он добрался до станции. Здесь он показал свой пропуск охраннику у ворот.
Подъездные пути были забиты вереницами теплушек, сама станция была переполнена растерянными обитателями гетто; они стояли длинными рядами, в полном убеждении – и, наверное, это убеждение имело основания, – что в их положении лучше всего беспрекословно подчиняться приказам. В первый раз Оскар увидел, как людей загоняют в вагон для скота, и это зрелище произвело на него куда большее впечатление, чем все рассказы о нем, – он остановился как вкопанный на краю платформы. На глаза ему попался знакомый ювелир.