– Вы вступили в спор с обершарфюрером Хайаром, – непререкаемым тоном сказал ей Гет.
Она смело кивнула. Герр комендант должен все понимать, говорил ее жест, пусть даже этому идиоту Хайару и не под силу такое. «Фундамент с этого конца надо полностью переложить», – с пылом принялась она объяснять ему. Конечно, Амон знал, что «они все такие», что «им лишь бы отлынивать от работы»». «Если сейчас все не переделать, – продолжала она втолковывать ему, – в конечном итоге этот край барака совсем осядет. И, возможно, рухнет все здание».
Она продолжала доказывать свое, но Амон, кивая, понимал, что она врет. Это было его первым правилом: никогда не слушать еврейских специалистов. Все они – выкормыши Маркса, чьи теории имеют целью подорвать непоколебимость власти и доверие к ней, а также последователи Фрейда, который подвергает опасности ясность и цельность арийского мышления. Амон почувствовал, что доводы этой девчонки угрожают и цельности его собственного мышления.
Он подозвал Хайара.
Унтер-офицер смущенно подошел к нему, решив, что сейчас получит приказ подчиниться указаниям этой девчонки. Она тоже пришла к такому же выводу.
– Пристрелить ее, – сказал Амон Хайару.
Наступила пауза, в течение которой Хайар осмысливал приказ.
– Пристрелить ее, – повторил Амон.
Хайар взял девушку под локоть, чтобы отвести ее в место, предназначенное для подобных экзекуций.
– Здесь! – приказал Амон. – Пристрелите ее здесь! Под мою ответственность.
Хайар знал, как это делается.
Развернув ее за локоть, он слегка оттолкнул девушку от себя и, вынув из кобуры маузер, всадил ей пулю в затылок.
Выстрел ужаснул всех на рабочей площадке, кроме – такое было впечатление – палачей и умирающей Дианы Рейтер. Стоя на коленях, она успела бросить на него взгляд.
«Вам за это воздастся», – сказала она.
Уверенность в ее глазах испугала Амона, но и переполнила его восторженным чувством справедливости. Он знать не знал, да и не поверил бы, если бы ему об этом сказали, что подобные симптомы носят клинический характер. Он считал, что охватившее его чувство восторга и возбуждения – это награда за поступок, исполненный политической, расовой и моральной справедливости.
Но тут следует добавить, что человек, столь высоко вознагражденный за свой высокоморальный порыв, за остроту эмоций этого часа, вскоре заплатит такой опустошенностью, что ее срочно потребуется заполнить едой, питьем, а также близостью с женщиной.
Кроме идейных соображений, расстрел Дианы Рейтер имел и практическую ценность: доказал никчемность ее западноевропейского диплома. Отныне никому из строителей домов и дорог в Плачуве не придет в голову считать, что они представляют собой какую-то ценность – если уж высокие профессиональные знания не смогли спасти Диану Рейтер, то всем остальным остается лишь молча повиноваться, стараясь стать как можно более незаметными. И женщины, таскающие оконные рамы и дверные косяки со станции на ветке Краков – Плачув, и команда в каменоломне, и мужчины, возводящие бараки, – все заработали с предельной энергией, на которую они были подвигнуты сценой убийства фройляйн Рейтер.
Что же до Хайара и его коллег, им стало ясно, что казни по поводу и без оного станут общепринятым стилем в буднях Плачува.
Глава 20
Через два дня после посещения Плачува Шиндлер заехал во временную городскую резиденцию коменданта Гета, прихватив с собой бутылку бренди. К тому времени известие об убийстве Дианы Рейтер дошло до «Эмалии» и стало одним из мотивов, убедивших Оскара, что фабрику в Плачув ни в коем случае переводить нельзя.
Двое солидных мужчин, рассевшись друг против друга, сразу же почувствовали, что между ними установилось взаимопонимание – нечто вроде той мгновенной связи, что на короткое время вспыхнула между Амоном и мисс Рейтер. Оба они понимали: пребывание в Кракове им обоим должно принести благосостояние; но Оскар при этом был готов платить за одолжение. На этом уровне Шиндлер и комендант прекрасно понимали друг друга. Оскар обладал характерным для коммивояжеров даром убеждать нужного ему человека так, словно тот был его братом по духу, и ему столь успешно удалось ввести в заблуждение коменданта Гета – с тех пор тот неизменно считал Оскара своим близким приятелем.