— Говорят, Бесса захватил Птолемей…
— Поистине герой, ему мы обязаны, что вскоре увидим свои семьи…
— Я слышал, цареубийца был схвачен в жестокой битве…
— А я, что Бесс сам сдался на милость победителя…
— Почему бы ему раньше этого не сделать?..
— Брехня все это! Бесса пленил предводитель согдийцев Спитамен и отправил в подарок Великому царю!..
Отряд Птолемея въехал в кишлак, когда солнце уже возвышалось над кронами деревьев и успело собрать росу. Воины высыпали на улицу, по которой он следовал. И по мере того, как отряд приближался к площади, усиливались взрывы хохота. Огромный толстяк, грудь и спина которого были покрыты седыми волосами, сидел совершенно голый на высокой арбе, ухватившись за деревянную решетку, и, как безумный, таращился на хохочущих воинов. А те, разевая рты, показывали на него пальцем и, корчась, хлопали себя по животу, по коленям. Растрепанные волосы пленника торчали клочьями, а тело было в ссадинах и кровоподтеках. На ухабах арба подпрыгивала, вместе с нею и толстяк, вызывая еще большее веселье. В него со всех сторон летели обглоданные гости и огрызки яблок. Кто-то запустил медным блюдом, которое грохнулось о решетку и отлетело к ногам лошади, едва не задев кучера. Лошадь, испугавшись, прянула в сторону, и арба чуть не опрокинулась. Раздались крики, свист, улюлюканье. Временами Бесс прикрывал глаза, слезы на его серых от пыли щеках оставляли полосы. Он шевелил разбитыми опухшими губами, быть может, моля богов послать ему скорейшую смерть.
Въехав на площадь, обсаженную шелковицами, воины Птолемея спешились; ссадили с арбы тучного Бесса, едва державшегося на ногах, и привязали к столбу, приготовленному для экзекуции. Затем оттеснили толпу, толкая древками копий, к краям площади. Стоял невообразимый шум.
Раздались звуки фанфар, звякнули литавры, и стало тихо. Лишь в кронах шелковиц заливались индийские скворцы, не смолкавшие с утра до вечера. Толпа расступилась, и в образовавшемся проходе появился собственной персоной Александр в накинутом на плечи сероватом плаще, отороченном голубым. Он был перепоясан золотым поясом, на котором висел небольшой меч с усыпанной драгоценными камнями рукоятью и ножнами. Он шел без головного убора, и ветер слегка трепал его вьющиеся светлые волосы. А в синих глазах, полных торжества, отражалось солнце. За ним, не отставая ни на шаг, следовали его аргираспиды.
Построившиеся вокруг площади воины криками приветствовали царя.
Оставив стражу, Александр размашистым шагом пересек площадь и остановился шагах в трех от Бесса, положив руку на эфес меча. Все затаили дыхание, чтобы не пропустить мимо ушей ни одного слова царя.
— Об одном хочу спросить тебя, — раздался голос Александра.
Бесс медленно поднял голову. Это далось ему с трудом.
— Во имя чего ты умертвил великого царя Дария? Родственника своего и благодетеля?
Бесс опустил голову, не ответил. Широкая лысина покрылась испариной.
Со всех сторон доносились выкрики:
— Отвечай царю!..
— Отвечай великому Александру!..
— Иль ты проглотил язык? — спросил Александр.
— Не моей рукой был умерщвлен Дариявуш, — невнятно произнес Бесс, ему было больно шевелить губами.
— Тебе более нечего терять. По крайней мере не бери лишнего греха на душу перед смертью. Меня интересует истина.
Александр уже представил себе, как вернется сейчас после экзекуции к себе, вынет из ларца чернила, толстую тетрадь в черной кожаной обложке для каждодневных «памятных записей» и собственноручно внесет в нее всего несколько строк. Зато каких!.. Они останутся на вечные времена в истории его великой империи.
Царь взял с собой в поход лучших чиновников, писцов, ученых, литераторов. В его канцелярии велись эфемериды — ежедневные деловые и придворные журналы. При штабе хранились гипомнеуматы — всякого рода законченные и незаконченные проекты и планы, его собственные и чужие, записки экспертов, производивших разнообразные исследования по пути следования его армии. И во главе всей этой канцелярии стоял высокоэрудированный и остроумный Евмен, исполняющий еще и обязанности личного секретаря Александра. Однако жизнь Александра была богата и такими событиями, соответствующие записи о которых он предпочитал делать сам. К тому же в своей тетради он запечатлевал и эпизоды личного и, пожалуй, даже интимного характера.