— Великий царь, чтобы ребенок не упал в омут или не обжегся головней, ему постоянно приходится напоминать, чтобы он не подходил близко к краю обрыва и не играл с огнем…
— Те, для кого предназначены твои слова, давно вышли из детского возраста.
— Мы — дети Матери — Природы. И лишь тогда повзрослеем, когда сравняемся по мудрости с нею. А возраст человека ничего не значит. Разве мало таких, кто, дожив до преклонных лет, не набрался ума — разума?.. Если дураком родился простолюдин, то горе ему одному. Но если умом недалек царь, то горе всему народу…
— Мне интересно узнать образ мышления твоего народа. Скажи, блаженный, разве не по воле Всевышнего один родится нищим, а другой получает в наследство власть?
— Всевышний с милосердными милосерден, с жестокими жесток. Да, это он вкладывает в руки человека скипетр власти. Но лишь для того, чтобы тот обрабатывал ниву добра. И он никому не прощает, если кто обманул его надежды, использовав этот скипетр во зло… Ответь-ка, о Великий, где теперь совсем еще недавно сотрясавший мир шихиншах Дариявуш?.. А как кончил свою жизнь властолюбец Бесс?.. Всех, кто прогневит всемогущего Ахура — Мазду, ожидает один конец…
— Мне нравятся твои суждения. Народу твой язык понятен, он внимает твоим словам. Ваш Бог твоими устами учит людей мудрости. И дабы уста твои стали еще красноречивей, ты сможешь их ежедневно подслащать на кухне этого дворца мусалласом и вкусной едой. Соловей после кормежки поет лучше, не так ли?
— И какую плату за это хочет получить от меня царь? — спросил Дариёд, и уста его тронула едва приметная усмешка.
— Ты должен на площадях объявлять сомневающимся, что я — сын Бога.
Дариёд опустил голову и долго молчал. Седые пряди сползли ему на лоб и закрыли глаза. Откинув рукой волосы, он прямо глянул на царя:
— Тебя, о великий царь, воспитывал и учил знаменитый Аристотель, который мудрее многих мудрецов. Немало дал он тебе знаний. Но не учел одного: если знания не сочетаются с милосердием и честью, они человеку только во вред… Скажи, царь, откровенно, во что ты оцениваешь человеческую жизнь?.. Ведь перед твоим жаждущим крови клинком равно беспомощны и старик, и младенец, и многодетная мать, и отец — кормилец, и вельможа, и раб. Так стоило ли для этого учиться у великого Аристотеля?
— Сомкни уста, блаженный, не забывайся!..
— Прости, царь, и не гневайся. Если велишь снести мне голову, то мир всего-навсего избавится еще от одного убогого болтуна.
— Язык твой чересчур ядовит.
— В правде всегда бывает примесь яда.
— Многие поплатились головами из-за длинных языков.
— На пути к истине головы так и летят, но правда все равно остается, великий царь.
— А ежели велю вырвать твой язык? — Александр побледнел, глаза недобро сверкали, хотя на устах и блуждала усмешка.
— Буду говорить сердцем.
— А вырежут сердце?
— Все равно восторжествует правда.
— Правда — угодливая служанка! — резко сказал царь. — Она на стороне того, у кого сила!
— Правду по-разному понимают, — прижал руку к сердцу Дариёд. — Многие из тех, кому честь не позволяла кривду назвать правдой, предпочитали подставить голову под саблю палача. А льстецы, кляузники, подлецы могли и черное назвать белым, лишь бы есть и пить из золотой посуды. Каждый правитель выбирает окружение по себе…
— Просвещенный правитель приближает к себе просвещенных людей. Потому ты и оказался здесь, лукавый мудрец, — улыбнулся царь, и в его синих глазах мелькнули веселые искорки.
Дариёд опустил глаза и, взявшись рукой за подбородок, постоял какое-то время в задумчивости. Затем глуховатым от волнения голосом сказал:
— В Истахаре сгорела священная книга, написанная золотом и кровью на двенадцати тысячах телячьих шкурах. Сгорела человеческая мудрость, копившаяся на протяжении тысячелетий, а вместе с нею и вера в здравый смысл творимого… Двенадцать миллионов строк корежились в огне, превращаясь в золу, — говорил Дариёд, глядя вдаль, и в его глазах словно отражались отблески костра. — Человек, отдавший приказ все это сжечь, может ли считать себя просвещенным?..
— Эй, стража, заткните ему глотку! — крикнул царь, приподнимаясь с места.
И тотчас Дариёда схватили, заломили за спину руки.
— Правда редко кому приходится по сердцу, — успел он еще пробормотать.
— Прогоните его из города! — приказал царь.
В зале поднялся шум.
— Это мой город, а не ваш, — сказал Дариёд, но его никто не услышал.
Двое стражников, подталкивая старика в спину, уже вели его к выходу…