Сначала к радению приступили пожилые женщины. Вот одна из них, полная, с растрепанными седыми волосами и горящими глазами, похожая на старую колдунью, выступила в середину круга, приблизившись к самому краю костра, ее едва ли не касались высокие языки пламени, развела в сторону руки и, сопровождая взглядом летящие к небу искры, стала ритмично топтаться на месте, поворачиваясь то влево, то вправо и мотая головой, что-то бормоча и время от времени выдыхая в костер: «Хуув — в–в!.. Хуу — в–в — в!..»
И другие женщины постепенно задвигались в такт ей, прилаживаясь к ее ритму и вместе с ней выдыхая: «Хуув — в–в!..»
Освещенный пламенем хоровод женщин, обсыпанных мукой и казавшихся седыми, медленно двигался вокруг костра. А женщина в середине круга все убыстряла и убыстряла движения, и позванивали на ней монисты, кулоны, браслеты. Широкие рукава, словно крылья, мелькали над костром, грозя воспламениться. Вот она перевела дыхание и после долгой паузы запела:
И все нараспев дважды повторяют последнюю фразу:
Голос у женщины — запевалы оказался неожиданно красивым и мелодичным. Она пригладила волосы, улыбнулась и словно помолодела.
Теперь женщины, крепко взяв друг друга под руки, делали шаг то вправо, то влево, то вперед, то назад и, задирая кверху лица, разом выдыхали в светлеющее небо, где уже таяли звезды: «Хуув — в–в!..»
А голос запевалы все набирал силу, становился звонче, взмывая ввысь, обгоняя искры и дым костра.
Женщины помоложе стали одна за одной отделяться от общего хоровода, казавшегося им чересчур медлительным, и уже в одиночку самозабвенно отдавались танцу, будто демонстрируя, как они стройны, гибки, как притягательно красивы. Иногда они издавали то вопли, то стоны, будто исторгали из себя, изгоняли из сердца скопившиеся за целый год тоску, уныние, страдание. Да, конечно, каждая из них о чем-то думала, мечтала, у каждой были неисполнившиеся желания, и нынче, в ночь перед Наврузом, с помощью ритуального танца они стряхивали с души, освобождались от всего, что заставляло их проливать слезы, и со словами песни слали к небу свои мольбы быть к ним в следующем году помилостивее, одаривать их почаще радостями…
Наверное, уже более часа длилось радение. Движения начавшей его пожилой женщины постепенно сделались вялыми, вдруг она покачнулась, стала заваливаться на бок, успела проскочить сквозь цепь хоровода и свалилась без чувств. Кто-то брызнул на нее водой, дал попить. Одной молодухе, ждущей, оказывается, ребенка, тоже сделалось дурно. Но ей не дали упасть, подхватили, отвели в сторону, усадили на курпачи, постланные в три слоя…
Смолк голос певицы, но танцующие вроде не замечали этого; женщины постарше толклись на месте, закатывая глаза и шевеля губами, молодые же изгибались, точно змеи, то поднимая вверх руки, то опуская. И от глубоких вздохов — хуув — в! — колебалось пламя костра. «Хуув — в–в!..» Еще кто-то из танцующих рухнул. Через нее переступали, не прекращая танца, спотыкались, пока кто-то не оттащил упавшую в сторону.
Женщина — запевала отдохнула, отпила из ведра холодной воды, ополоснула лицо, проворно поднялась и опять присоединилась к радеющим.
Последние звезды в небе исчезли. Быстро светало. Костер постепенно угасал, и теперь над ним курился только дым. Слабели голоса поющих, стали замедленными движения танцующих. То одна, то другая из женщин отделялась от хоровода, усаживалась на подстилку, обмахиваясь ладонью и тяжело дыша. Та, что начала радение первой, закончила его последней.
С восходом солнца все приступили к дневным хлопотам, предваряющим любой праздник; дети, балуясь и шумя, вновь стали носиться вокруг костра.
В огромном глиняном кувшине принесли шербет, несколько дней настаивавшийся на сушеных абрикосах, персиках, яблоках, разлили его по чашам и разнесли всем, кто теперь отдыхал на подстилках после радения.