И Бесс живописал, с какой легкостью он давным-давно разгромил бы врага, именуйся только Артаксерксом.
— Слава царю царей!
— Слава Артаксерксу! — раздавались выкрики.
Вновь звенели бокалы. Бесс поднимал руку, требуя тишины, и говорил, что со дня на день к нему придут признавшие его власть хорезмийцы и даки, саки и инды, а также обитающие за рекой Танаис скифы, которые все до одного столь рослы, что самый высокий македонянин приходится им только до плеч. «Вы станете свидетелями того, как зарвавшийся Искандар получит от меня пинка под зад!..» — сказал он, и голос его потонул в выкриках:
— Несомненно, ты пленишь Искандара!..
— Ему полюбились наши вина, утопи его в бочке с вином!
— Ха-ха-ха-ха!!!
Бесс сделал знак, чтобы обильнее обносили гостей вином. Снова зазвучала музыка, и послышался, переплетаясь с нею, голос певца. Появились танцовщицы с приклеенными к устам улыбками, бесшумно скользили, утопая по щиколотку в ворсистом ковре и изгибаясь, каждая пыталась угадать по устремленным на нее жадным взглядам того, кому она достанется в эту ночь. Однако среди присутствующих большинство было пожилых, убеленных сединами, и многие из них, облокотясь о подушки, уже начали подремывать.
— Спитамен! — раздался вдруг зычный голос Бесса, державшего в руке наполненную чашу. — Почему ты сел от меня так далеко? Твое место по правую руку от меня!..
Сидящие плотно по обе стороны трона бактрийцы и персы хмуро переглянулись, перебросились словами, кажется, им пришлось не по вкусу то, что захмелевший Артаксеркс оказал такое внимание согдийскому аристократу, тогда как не он, а они добыли ему власть и корону.
А Бесс, держа чашу на вытянутой руке и проливая красное, как кровь, вино на ковер, продолжал:
— Подойди, Спитамен, ко мне! Артаксеркс хочет с тобой выпить!
Пока Спитамен шел к нему, Бесс приказал налить и всем остальным.
Бесс грузно поднялся и, положив левую руку на плечо Спитамену, сильно сдвинул свою чашу с его чашей.
— За наш совместный поход! За победу! — сказал он и поднес чашу к губам.
Он пил медленно, алая струйка побежала по двойному подбородку к вороту, и ворот, пропитываясь, становился алым, будто по шее его провели ножом.
Спитамен отвел глаза и осушил чашу.
Ноги плохо держали накачавшего себя вином Бесса, он покачнулся и, схватившись за подлокотник, опустился в кресло.
— Моими войсками будут командовать такие полководцы, как ты, Спитамен! Пусть Искандар знает об этом и трепещет!.. Семь тысяч моих пахлаванов стоят наготове и ждут моей команды. Скоро прибудут еще… Я приведу вас к победе. Дариявуш был трусом и бездарным стратегом. За это мы и приговорили его к смерти. Но Артаксеркс вернет Персии ее славу! Жива еще династия Ахеменидов…
Бесс и в прежние времена любил побахвалиться, а теперь и вовсе не знал удержу, слова извергались из него, как из фонтана, и если бы Спитамен пожелал вставить слово, то все равно не смог бы.
Вдруг Бесс умолк на полуслове, устремив вопросительный и полный недоумения взгляд куда-то мимо Спитамена.
Спитамен почувствовал, что за ним кто-то стоит, и обернулся. К ним неслышно приблизился седобородый старец в халате простолюдина. Из-под белых, как облако, бровей глядели живые зоркие глаза. Спитамену показалось, что он его где-то видел.
— Великий царь! — обратился старец и, прижав к груди руки, наклонил голову; волнистые волосы при этом закрыли ему лицо, а борода коснулась пояса. — Да помогут вам в ваших деяниях боги, которые некогда покровительствовали всему вашему роду. Благодаря им и Ахеменидам процветала Персия…
Слова старца пришлись Бессу по сердцу, его лицо расплылось в улыбке, и водянистые глаза потонули в пухлых веках. Он велел наполнить вином его чашу и протянул ее старцу:
— Испей из моей чаши, мудрый человек, дабы каждый глоток исторгал из сердца твоего слова, подобные тем, что ты сказал.
Старец держал чашу двумя ладонями, темно — красное вино в ней зыбко плескалось.
— Коль велишь, то я скажу… Рабу полезнее повиноваться приказанию, чем давать советы. А подающий совет великому царю подвергает себя особой опасности…
— Говори, не бойся!..
— Тогда слушай и запоминай… Природу человека можно назвать несовершенной еще и потому, что каждый хуже видит свои дела, чем чужие. Сомнительными бывают решения, внушенные людьми самим себе: одним мешает страх, другим страсти, третьим вполне понятная преданность собственным идеям. Но никто сам себя не презирает. И ты не исключение. Вот и ты считаешь единственно верным и хорошим то, что сам придумал. Однако не забывай: на твоей голове тяжелое бремя — царский венец. Его следует носить с умом, или, чего я страшусь, он раздавит тебя. Тут необходима рассудительность, а не стремительность. Самые глубокие реки текут бесшумно. А трусливая собака лает сильнее, чем кусает…