На завтра Артаксеркс назначил во дворце сбор предводителей племен и военачальников.
В шатер Спитамена явились, чтоб вначале посовещаться самим, Оксиарт, Хориён, Датафарн, Катан, Орипий и прибывший вчера Хомук. Намич же, правитель Мараканды, прибыть отказался, сославшись на недомогание. Однако, не сдержавшись, проговорился: «Всю жизнь я сам посылал за предводителями гонцов! Я с большим почтением отношусь к Спитамену, но он не властен надо мной, чтобы вызывать к себе, — сказал Намич гонцу. — Если изменить установившийся в мире порядок, то и реки могут потечь вспять, неся людям гибель, а не жизнь!..» Гонец же не отважился ему признаться, что это Артаксеркс велит всем собраться. Посылать же гонцов к именитым согдийцам поручил Спитамену. Должно быть, и ему ясно, что на его собственный зов не собралось бы и половины того войска, что ныне у них имеется.
Слуги внесли в шатер айран и разлили по чашам. Неторопливо, небольшими глотками утоляя жажду, соратники вели беседу. Спитамен больше слушал, чем говорил. Из слов Датафарна и Катана следовало, что многие в лагере недовольны, что новоявленный царь Азии вновь окружил себя роскошью, устраивает каждый вечер пиры, упивается властью, забыл, что Искандар Зулькарнайн прилюдно поклялся, что рано или поздно поймает Бесса, где бы он ни был, и предаст позору за то, что он коварно изменил своему родичу и благодетелю, великому царю Дариявушу. А Искандар, как известно, слов на ветер не бросает.
Вряд ли все это не беспокоит Бесса. Напускает на себя беспечность, делает вид, будто не боится Зулькарнайна. Кого он хочет обмануть? Всем понятно, что пытается хоть на короткое время забыться на пирах, заливая тревогу вином. Гульба порой переходит в оргии. Нередко во время веселья Бесс вдруг становится мрачным, а то вдруг вскакивает с места и, вытаращив безумные глаза, с воплем выдергивает из ножен кинжал… И доставляет ли ему нынче радость царский сан? Не сожалеет ли он о тех добрых временах, когда был всего-навсего сатрапом Бактрии; тогда голову его не венчала корона, зато бактрийские сановники предугадывали его мысли и желания, из кожи лезли вон, чтобы он оставался ими доволен; он же мог проводить время в кутежах, обласканный красавицами: только мигни, и любая согласится смахивать ресницами пыль с его сандалий. Чего ни пожелает, все под рукой. Чего, спрашивается, ему не хватало? Мало было ему преклонения окружающих, отдававших должное, как родичу самого великого царя Дариявуша?.. Как видно, нет границ человеческому тщеславию! Самому захотелось стать царем всей Азии…
Впрочем, кто сказал, что он решился на это, соблазнившись ослепительным блеском царской короны?! Ничего подобного! Разве военачальники, воины, да и все люди не знают того, что Искандар Зулькарнайн объявил Дариявуша своим личным врагом и поклялся перед войском, что будет следовать по пятам великого царя до тех пор, пока его не настигнет? Вот и пришлось вступить в заговор, чтобы убить Дариявуша. Надеялись этим остановить Зулькарнайна, ибо дальнейший поход его, казалось, терял смысл — однако не тут-то было. Алчность завоевателя была беспредельной…
Надев корону, Бесс взвалил на себя заботу о всех народах, населяющих империю и теперь связывающих с ним свои надежды. Его целью было — возвратить величие династии великих Ахеменидов, сотрясавших некогда мир. Ох, как непросто и в мирное — то время управлять такой огромной державой. Для этого нужны сильная воля, ум, хитрость, а подчас и коварство. Всего этого в избытке у Бесса — Артаксеркса. Если бы не чертов Зулькарнайн — прибери его Анхра — Майнью к себе! — Бесс доказал бы, что не зря велел величать себя царем Азии…
До полуночи засиделись Спитамен и его соратники в шатре, по полотну которого скользили блики горящего неподалеку костра и внутри можно было не зажигать светильника. Разговаривали вполголоса, прислушиваясь к доносившемуся снаружи шуму, голосам воинов, снующих мимо и сидящих вокруг костра. Оттуда время от времени доносился дружный хохот. Стоит собраться вместе нескольким джигитам, среди них непременно отыщется острослов, который смешит всякими байками, помогает скоротать время. Новый взрыв хохота заставил умолкнуть сидящих в шатре. Дожидаясь, пока снова все стихнет, Спитамен обвел взглядом смутно виднеющиеся в полумраке лица соратников и сказал: