Спитамен видел, как одутловатое лицо Бесса чем дальше, тем сильнее багровеет, а губы плотно сжимаются. Глаза навыкате излучают гнев. Стоит ему подать сигнал, и на Оксиарта накинется стража. Друзьям придется за него вступиться, и тогда… Трудно себе представить, что произойдет тогда. Много ли присутствующих здесь сахибкиронов останется в живых?
Спитамен отступил за спины военачальников, быстро подошел к Оксиарту и до боли сжал ему локоть, заставляя замолчать, хотя если помнить об их возрасте, то он не имел права этого делать. Но Оксиарт не обиделся, кивнул и умолк. Спитамен выступил вперед, заслоняя его собой.
— Ваше величество!.. Уважаемые сахибкироны!.. Друзья!.. — сказал он. — С благословения Всевышнего собрались мы здесь, мы, братья по крови, которые, уподобясь муравьям, трудились на родной земле, а ныне стали воинами, чтобы жены наши и дочери не стали наложницами чужеземцев, а сыновья не стали рабами, чтобы наши сады и нивы по-прежнему радовали нас изобильем. Так давайте думать о том, что нам делать, хватит растрачивать энергию на пустые разговоры. Тот, кому есть что предложить, пусть выскажется!.. Тот, кто мудр, пусть не молчит.
Заговорили все разом, ибо вряд ли в зале нашелся бы хоть один, кто не считал бы себя мудрым. Поднялся шум, послышались выкрики.
— Тихо! Тихо!.. — раздался пронзительный голос Сисимифра; он вскочил и стал бить обнаженным кинжалом о дно серебряного блюда. — Великий царь Азии желает говорить! Послушаем его!
Наконец воцарилась тишина, и Артаксеркс заговорил. Голос его был глуховат и все еще дрожал, выдавая сдерживаемый гнев. После каждой фразы он делал паузы, словно давая возможность поразмыслить, и переводил тяжелый взгляд с одного сахибкирона на другого, пытаясь по выражению их лиц определить, как воспринимаются его слова. Но говорил он о том, что всякому было известно: мол, наступили трудные для страны времена, и ее судьба ныне зависит от каждого в отдельности. Великий царь Азии взывал к патриотизму и высокой чести бактрийцев, согдийцев, дахов, массагетов, туранцев…
Когда он умолк и велел подать ему чашу с шербетом, чтобы промочить горло, из-за спин сахибкиронов выступил старейшина одного из скифских племен.
— Ваше величество… — сказал он. — Уважаемые воины!.. Позор тому, кто перед лицом врага проявляет трусость. Но трижды позор тому, кто ни во что не ставит жизнь своих соплеменников. Во имя победы не жаль пролить и целое море своей и вражьей крови. Но жаль и капли крови, пролитой понапрасну… Все вы знаете, что Искандар — сын Бога. Значит, он непобедим. Стоит ли нам в таком случае понапрасну проливать кровь?.. — и, стараясь перекричать все усиливающийся ропот, он постепенно повышал голос: — Все от Бога! Если угодно Богу, чтобы земли наши стали подвластны Искандару, то нам лучше покориться…
Тут началось такое, что голос скифа потонул в шуме. Раздавались выкрики, что он подослан самим Двурогим. Большинство изобличало его в лукавстве, ибо скифам — кочевникам нечего терять: в одночасье они могут сниматься с места и, сложив юрты, нехитрый скарб на верблюдов, откочевывать в другие земли, оставляя врагам лишь пепел от кострищ. А согдийцы, бактрийцы, туранцы не могут переносить с места на место свои города и селения с разбросанными вокруг садами и огородами, которыми они кормятся.
Датафарн и Катан протиснулись к Спитамену, в глазах которого читалось: «Что же это происходит, а?..» Хориён, приблизив губы к его уху, что-то зашептал. Спитамен насупил брови, а лицо его стало бледным, как выстиранное полотно.
— Спитамен! Скажи свое слово! — обратился к нему Датафарн.
— Согдийцы хотят услышать тебя! — поддержал его Катан.
Спитамен выступил вперед и поднял руку, требуя тишины.
— Тихо!..
— Тихо — о!.. — подхватил кто-то.
— Послушаем, что скажет Спитамен!..
И когда шум ослаб настолько, что стало возможным перекрыть его громовым голосом, которым обладал Спитамен, он произнес:
— Высоко почитаемый мной предводитель скифов прав в одном: никто из нас не хочет напрасного кровопролития. Но мы не можем спасать свои жизни, став рабами Двурогого!.. Тут было сказано, что Искандар — сын Бога. Однако мы поклоняемся самому Богу, а не сыну его, от которого согдийцы не могут ожидать ни света, ни тепла. Сыновья тоже бывают ослушниками. И нередко боги-родители препоручают нам, смертным, всыпать их детям как следует за ослушание…
В зале сделалось тихо. Спитамен заметил у многих на устах улыбки.