Одатида опустила сына на землю и, взяв его за руку, тоже направилась к холму и вскоре смешалась с шумливой толпой. Вскоре она увидела медленно приближающийся караван из тридцати-сорока верблюдов.
Караван остановился около ключа в тени деревьев. Путники окриками заставили верблюдов лечь и стали снимать с них огромные тюки. Караванбаши, видно, неплохо знал эти места. Купцы были вооружены. Пока они поили из кожаных мешков усталых животных, другие поставили посреди широкой поляны большой белый шатер.
Рамтиш выдернул из руки матери вспотевшую ладошку и побежал на поляну, где уже среди верблюдов, сложенных грудой тюков и важно расхаживающих купцов, шныряли любопытные местные мальчишки.
— Рамтиш! Ты куда? Вернись!.. — крикнула Одатида и поспешила за сыном, чтобы поймать и в наказание отвести домой.
Высокий крепкий бородач с крупным горбатым носом и хищным, как у орла, взглядом отдавал распоряжения слугам, которые суетились, бегали взад-вперед, выполняя его указания. На нем был белый яктак довольно странного покроя, какие в этих местах не носят. Да и говорил этот человек на непонятном Одатиде языке. Наверное, это и был караванбаши.
Одатида погналась за сыном и поймала его. Караванбаши улыбнулся, что-то приветливо сказал ей.
— Добро пожаловать! — ответила женщина, хотя не поняла ни словечка. — Из каких краев прибыли и далеко ли путь держите?
Бородач несколько мгновений разглядывал молодую женщину, затем перевел взгляд на босого мальчугана и, покачав отрицательно головой, что-то проговорил, наверно, сказал, что ничего не понял из произнесенного женщиной. Он стал оглядываться и, увидев разлегшегося на овечьей шкуре около тюков долговязого, как жердь, и сутулого человека, позвал его:
— Бабах! Эй, Бабах!..
Тот поднялся, явно раздосадованный, что ему помешали подремать, и медленно приблизился. Караванбаши кивнул на женщину с ребенком и что-то быстро проговорил.
— Господин интересуется, не угодно ли вам чего-нибудь?.. — обратился Бабах к Одатиде на чистейшем согдийском.
— Мне бы хотелось купить у вас какой-нибудь ткани, чтобы сшить одежду для детей, — обрадовалась Одатида и добавила: — А то они у меня сильно обносились…
Караванбаши выслушал толмача. Он оказался весьма любезным человеком, несмотря на суровую внешность, ласково посмотрел на женщину, отметив про себя, как она красива, чем-то, пожалуй, даже отличается от местных — одеждой, разрезом глаз, благородством манер — и велел толмачу перевести:
— У меня найдется все, что пожелает ваша душа. Хотите китайского шелку? Пожалуйста!.. А может, вот эти сирийские платки понравятся?.. Египетская сурьма?.. Или украшения?.. Хороши вот эти легкие индийские сари… Выбирайте…
Караванбаши кликнул слуг и что-то им сказал. Те кинулись распаковывать только что снятые с верблюдов тюки, потрошить хурджины, вынимать из них, уподобясь волшебникам, яркие ткани — шелка, алтасы, бархат, парчу — и раскладывать на стволе низко, почти до земли склонившегося дерева.
Увидев это, поспешили сюда и другие женщины. Шумно переговариваясь, они хватали отрезы, прикладывали к груди, спорили, советовались, вырывали друг у дружки то, что особенно приглянулось.
Караванбаши не раз приходилось наблюдать подобное, он снисходительно смотрел на женщин и улыбался.
Сумела выбрать кое-что для себя и своих детей и Одатида.
— Сколько я вам должна? — спросила она.
Купец взял отобранные ею вещи, аккуратно сложил и, завернув в тонкую кисею, протянул ей сверток:
— С вас я возьму всего десять дари.
— Почему?.. — нахмурила брови Одатида. — Вы возьмете с меня столько, сколько все это стоит! — в голосе ее появились властные нотки. — Отсчитайте! — и протянула несколько опешившему купцу кожаный мешочек, полный денег.
Купец, удивленный, что в такой глухомани водятся столь богатые люди, отсчитал деньги. Бабах при этом не сводил взгляда с мешочка, полного золотых монет, с трудом сглотнул ком, застрявший в горле, при этом судорожно дернулся острый кадык; оттянув пальцем ворот рубахи, он повел длинной шеей, словно аист, глотающий лягушку. Караванбаши что-то проговорил ему, возвращая владелице мешочек.