— Женщина больная. Лежит на полатях и стонет. Возле нее — девочка лет тринадцати, поит чем-то мать.
Они подошли ближе к входу. Бошкин спустился по обледенелым ступенькам вниз к двери и, нащупав щеколду, постучал.
— Кто там? — послышался голос девочки.
— Свои. Партизаны. Откройте, — проговорил Бошкин.
Стоя под дверью, они слышали, как девочка сказала:
— Мама, кто-то стучит. Говорят — партизаны. Открыть?
— А как же. Кто же, кроме партизан, будет? Может, это Рыгор Константинович, так полечит, — перестав стонать, сказала женщина.
Послышались быстрые шаги девочки, загремела задвижка. Пригибая головы в низких дверях, Бошкин и Рауберман зашли в землянку. Девочка, вскочив к матери на полати, спросила:
— Вы, может, из отряда, где доктором дядя Рыгор?
— У нас Рыгоров много, — неопределенно ответил Бошкин, сев на дубовый чурбан, служивший в землянке табуретом, взглядом он стал шнырять по углам.
— Замолчи, доченька, — сказала женщина и что-то зашептала девочке.
Женщина поглядывала настороженно и сурово. Чувствовалось, что она понимает, кто перед ней. Рауберман некоторое время неподвижно смотрел ей в глаза, а лотом, шагнув к полатям, крикнул:
— Валенки, шуба, хлеб… Бистро дать!
— Нет у меня ничего. Видите, какая бедность, — женщина как-то беспомощно провела рукой перед собой и вздохнула. — Все погибло, и сама вот погибаю от чахотки.
— Фу!.. Зачем хитрость?.. Я не люблю шутки… Давай!
— Так нет же… Где я возьму вам, пан?
— О, швайн!.. Застрелю!.. Ты знаешь, кто мы?
— Знаю. Видела вас когда-то в Калиновке, пан комендант, и вас, — взглянула она на Бошкина, — в волостном гарнизоне…
— Молчать! — воскликнул Рауберман и рукояткой пистолета ударил женщину в грудь. — Ну!
— Не трогайте ее! — закричала девочка и, обхватив мать за голову, прикрыла ее своим телом.
— Успокойся, доченька, успокойся, миленькая, — проговорила женщина и снова что-то зашептала ей на ухо.
— Что вы шепчетесь там? — отозвался с чурбана Бошкин. — Давайте то, что вам говорят.
— Бистро! — подхватил Рауберман и отбросив левой рукой девочку на пол, навел пистолет женщине в грудь. — Давай! Стрелять буду.
— Отстаньте от нее, отстаньте! — взмолилась девочка, вскакивая на ноги. — Она совсем больная, даже встать не может. Я вам сейчас что-нибудь поищу.
Рауберман и Бошкин не успели и оглянуться, как внезапно погасла лампочка, стоявшая на загнетке! Одновременно хлопнула дверь и со двора ворвалась волна ледяного ветра.
Пораженный происшедшим, Рауберман какое-то мгновение стоял неподвижно, будто окаменелый. Затем же, наугад выстрелив несколько раз в женщину, он бросился к двери. За ним, опрокинув чурбан, устремился Бошкин.
Они выскочили из землянки, обежали ее вокруг, пошарили взглядом по сторонам, но девочки нигде не было.
— Расстрелять вас надо! — заорал Рауберман на Бошкина. — Вы есть ворона!
Бегом вернувшись в землянку, они зажгли лампочку, сбросили труп женщины на пол и стали перерывать полати, ища какую-нибудь пригодную одежду. Нашли тулуп, какой-то серый армяк, захватили два одеяла, буханку хлеба со стола и затем, пугливо озираясь, выбежали во двор.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
Перевод П. Кобзаревского.
Проворные молодые аисты один за другим поднимались в небо. Еще несколько дней тому назад, неуклюже подпрыгивая в гнезде, они только пробовали упругость и силу своих крыльев, а сегодня уже по-взрослому хозяйничали в поднебесье. Степенно и как-то задумчиво они кружились в чистом утреннем небе над Калиновкой.
Вместе с ними летал и их отец. Медленно взмахивая крыльями, он спокойно плавал в кругу своих детей и, казалось, любовался ими.
Старая аистиха стояла на краю гнезда и зачарованно смотрела вверх. Она и сама с удовольствием полетела бы вместе с детьми, если бы не болело крыло, которое после ранения стало таким непослушным. Где уж тут развлекаться?! Хорошо хоть, что хватает силы слетать к речке, к болотам и колдобинам. Не следует натруждать крыло, пусть залечивается рана, ведь скоро, ой, как скоро, придется собираться в большую дорогу — в отлет. Надо будет вести детей… Вон какие они сильные, хорошие!.. И, радуясь, она вскидывала голову, клекотала.
Камлюк стоял у открытого окна и смотрел то в небо, то на макушку старой березы, на гнездо. Аисты отвлекли его внимание от работы, он перестал писать и вышел из-за стола. Все лето он внимательно наблюдал за этой крылатой семьей. Ему было радостно, что в гнезде, которое предвоенной весной было сделано его сыновьями, Павликом и Костей, и Сенькой Гудкевичем, не прекращалась жизнь. Каждый день из окон райкомовского дома он мог наблюдать, как над сожженным, одичавшим переулком, на огромной березе, мирно шла жизнь этой кроткой и дружной семьи белокрылых птиц.