— Как ваша фамилия?
— Митина.
И тут произошло нечто удивительное. Марина перестала быть собой, а превратилась в нечто очень странное. Точнее, с ней случился форменный припадок. Она вскочила, прижала руки к груди, расцвела так, что улыбка существенно вылезла за пределы ее лица, и во весь голос запричитала:
— Александра Дмитриевна? Боже мой, как приятно! Я вот именно такой, да, именно такой вас себе и представляла. Присаживайтесь, пожалуйста, присаживайтесь. Вам здесь удобно будет? Не хотите ли чаю, кофе? Да как же так, как же вы нас не нашли?
Худой мужик с нескрываемым изумлением наблюдал за Марининым буйством, а она продолжала водить вокруг меня хороводы, охать, ахать и умиляться. Я тоже пришла в замешательство — даже родная мама мне так никогда не радовалась.
— Пал Семеныч, — не отрывая от меня влюбленного взгляда и не переставая улыбаться, процедила Марина, — шли бы вы к себе.
Мужик исчез, а я, чтобы хоть как-то отвлечь Марину от любования мной, попросила кофе.
— Надо же, — восторженно пела Марина, заваривая кофе. — Вы с Александром Дмитриевичем — полные тезки. И имена, и отчества у вас одинаковые.
— Жаль, фамилии разные, — зачем-то брякнула я.
— Да, — прочувствованно согласилась Марина. — Очень-очень жаль.
В приемную ворвался молодой человек и, опасливо косясь на меня, затарахтел:
— Мариш, найди Дмитрича. Нужно срочно проплатить патриотическую линию, если мы хотим по две программы в неделю. Ребятам нужно дать немного вперед, а то все может слететь.
— Он уже едет, — ласково сказала Марина, подталкивая молодого человека к двери. — Полчаса ничего не решат, иди, Петя, иди. Я позвоню.
— Марина, могу ли я обратиться к вам с еще одной просьбой? — подобострастно пропищала я.
— Все что угодно! — заверила она. — Все что вы захотите.
Любой другой на моем месте не растерялся бы и попросил бы что-нибудь нужное. Но я, стремясь произвести хорошее впечатление, попросила всего лишь буклеты или проспекты о деятельности фонда. Марина выложила на столик перед мной стопку брошюр и красочных альбомов. Так как я с нездоровым вниманием погрузилась в предоставленную мне печатную продукцию, Марина на время перестала доставать меня своей опекой и занялась текущими делами. У нее то и дело звонили телефоны, в приемную заглядывали люди, она сама время от времени звонила и то назначала, то отменяла, то переносила какие-то встречи. Я внимательно прислушивалась, добросовестно записывала имена в блокнот и незаметно косилась на тех, кто забегал в приемную.
— Вы можете не выписывать ничего из проспектов, — посоветовала мне Марина, заметив, что я что-то пишу. — Возьмите их себе.
— Спасибо, но мне так удобнее.
За час сидения в приемной деятельность фонда «Наша демократия» стала мне ближе и понятней. Нет, не все слова из птичьего языка здешних обитателей я смогла перевести на русский, но общий смысл происходящего начал проясняться. А тут и Трошкин появился.
Я сидела в углу за дверью, и сначала он меня не заметил.
— Солнце, — обратился он к Марине на ходу. — Мне воды, кофе и график на завтра. И тезисы двух ближайших эфиров.
Марина сделала ему большие глаза и тут же скосила их в угол на меня.
— Сашенька! — С делового тона Трошкин лихо перескочил на мягчайше-сладостный. — Уже работаете? Нет, нет и нет. Прошу ко мне.
Он, широко растопырив руки, подошел ко мне, обнял за плечи, окатив меня волной модного аромата подгнившей дыни, поцеловал в щеку. Действительно, к чему лишние церемонии? В конце концов, мы знакомы уже три дня и можем считаться старыми друзьями.
Перед дверью его кабинета я почему-то оглянулась. Марина смотрела мне в затылок тем же ледяным взглядом, с которого началось наше знакомство.
Я поежилась и быстро опустила глаза, а когда рискнула посмотреть на Марину опять, она уже ласково улыбалась. «А этой-то что я сделала? — с тоской подумала я. — Или… когда босс называет свою секретаршу «Солнцем» — что это означает?»
Ответ мне предстояло узнать гораздо позже.
Я опускаю разглагольствования Трошкина о фонде, тем более что ни слова правды в его повествовании не было. Гораздо интереснее оказался разговор о недавних печальных событиях в пансионате «Роща». Рассудив здраво, я пришла к выводу, что ничего подозрительного в моем интересе к убийству Григорчук он усмотреть не сможет, скорее наоборот. Пережив столь серьезный стресс и оказавшись в числе подозреваемых, я просто не могу не думать о происшедшем. И на втором часу нашей беседы, мое участие в которой ограничивалось четырьмя словами: «Да», «Хорошо», «Конечно» и «Несомненно», да и те я вставляла лишь изредка, так вот, на втором часу беседы Трошкин решил все-таки выпить кофе и съесть бублик, что дало мне возможность вклиниться: