Все девочки хотят видеть, что будет делать мама Мэдоу, когда услышит мое пение. Сара думает, что та сбежит вместе со своей чековой книжкой. Девочка впереди меня говорит: «Никаких шансов. Она такая злобная. Она скажет, что Мэдоу лучше».
Терри просит внимания. Тишина. Она делает знак отцу Мэдоу начинать запись. Я должна нервничать, но свирепое желание во мне не оставляет места для бабочек. Я выпрямляюсь, чтобы сделать полный вдох диафрагмой и закрыть глаза. Пианино вступает. К тому времени, как пианист делает знак, я снова становлюсь той одинокой рабыней, молящей Господа забрать ее в лучшее место. Хор присоединяется ко мне. Музыка растет и извивается. Я теряюсь в ней. Никакого микрофона. Никаких звукозаписывающих устройств, ловящих каждый оттенок и тон моего голоса. Нет Мэдоу, сидящей на хоровых сиденьях со своей мамой, которая смотрит с ошеломленным выражением на лице. Я телепортируюсь, теряюсь в словах и трагедии, тихом героизме, которое они описывают. Я и есть эта музыка. Торжество растет, подходит к своей кульминации и здесь только я. Мой голос наполнен эмоциями, освященный песней, которую я пою:
Моё лицо снова мокрое. Я не знаю, когда я начала плакать.
Тишина. Никто не дышит. Все глаза смотрят на поднятые руки Терри. Она кивает отцу Мэдоу. Он жмет кнопку, и все кончено. Отличная попытка.
Для первого раза.
Этого больше никогда не произойдет.
Наши глаза направлены на Мэдоу и ее маму. Они шепчутся. Мы все еще молчим. Мама Мэдоу встает. Задерживается. Вот надвигается циклон. Женщина печально трясет своей головой с идеально уложенными волосами и помогает Мэдоу встать на ноги.
— Говорила тебе, что они могут поссориться, — шепчет Сара. — Скажи новым нарядам до свидания.
Я легко пихаю ее локтем, чтобы заткнуть.
Мама Мэдоу ведет ее к постаменту, где священник читает проповеди. Мы все провожаем их взглядом. Лицо Мэдоу сосредоточено, губы превратились в тонкую полоску.
— Я очень хочу поехать в Швейцарию. — Мэдоу облизывает накрашенные блеском губы. Она смотрит на меня. — Мы отправимся туда с этим. — Мэдоу переводит взгляд на мать. — Мама сказала, что это здорово. Я не должна петь это соло.
Ошеломленная тишина.
Она не может сдаться. Не так легко. Я думала, что она разозлится, когда поймет, что потеряла свое право голоса. Но она хочет остаться и позволить мне спеть. Я совершенно ничего не понимаю.
— Что? — Мэдоу пробегает глазами по комнате. — Вы думаете это легко быть обязанной петь соло все время? Вы думаете, что мне хочется испытывать давление? — Она пожимает плечами. — Позволю сделать это ей для разнообразия.
Ад кромешный дубль три.
Хорошо, что мы не записываемся еще раз с Мэдоу, потому что ни у кого нет сил петь после всего этого крика. Терри раздает большую сумку желтых медовых леденцов для горла, и мы садимся и слушаем запись по новой.
Я никогда не слушала себя так до этого момента. По спине пробегает холодок. Этот богатый, прекрасный звук, возвышающийся над хором — я? Это не кажется реальным. Мы посылаем запись в международный соревновательный комитет. Я. Мы посылаем туда меня. Я потеряна в фантазии. Я пою на сцене в свете прожекторов.
После прослушивания записанной песни я избегаю Мэдоу. Она самоустранилась лучшим образом, так как я и мечтать не могла. Может быть, она говорит правду? Если бы у меня был ее голос, я бы тоже не желала петь соло. У нее уши также как и у всех нас. Ей позволено хотеть поездки в Швейцарию независимо от того, чего это будет стоить, как и всем нам.
Её мама — другое дело. Она нависает сзади, страстно шепча своему мужу, пока он сматывает шнуры микрофонов.
— Итак, девочки. — Терри игнорирует злобную женщину, стоящую в конце комнаты. — Если мы хотим подготовить наше выступление к мировой сцене, нам нужно проделать много работы. Увидимся во вторник.