«А это… ничего?..»
Он пожал ее руку.
«В каком смысле — ничего?»
Она улыбнулась — опять-таки как бы про себя — и посмотрела себе под ноги; прикрытые плащом до половины икр, изящные, как бы намеренно выточенные для любования, эти ноги напомнили ему их другую встречу, когда…
«В том, что ты, примерный муж и глава семьи… — проговорила она, не отнимая руки. — Мне, во всяком случае, не приходилось слышать, чтобы ты бегал на свидания с чужими…»
«С чужими?..» — Он вспомнил Вингу и Бухенвальд.
«К сожалению, Аурис… Так уж устроено, что женщина редко принадлежит себе — все другим да другим… Кому-нибудь… Очень несправедливо, но… Это хотя бы доказывает, что мы все еще кому-то нужны, Аурис… А ты, кажется, и не рад?..»
«Чему, Мета?»
«…Ну нашей встрече… Что мы опять… как когда-то… как однажды весной…»
«Ах, помолчи!.. — взмолился Глуоснис. — Не надо воспоминаний, ладно?… Давай жить нынешним днем…»
Она повернулась к нему лицом.
«Нынешним?»
«Да. Ты позвонила — я пришел… Что еще? Разве этого мало?»
Она ничего не ответила, только (он видел) несколько раз скомкала в руке край шали — очень черной и блестящей, наверное, очень идет к ее побледневшему лицу, — и ускорила шаг; молчал и он. Все то, что произошло — эта встреча после столь долгих лет, это рукопожатие, — еще дышало вымыслом, сказкой, миражем, какой-то не поддающейся осмыслению зыбкостью, зревшей все эти долгие годы, и каждый шаг, сделанный рядом с ней, казалось, уводил в еще более плотную, непроглядную неизвестность; он спросил:
«А почему же ты… оттуда?»
«Откуда?» — Мета словно окаменела.
«С кладбища…»
Она почему-то вздрогнула, эта рука, которую он, оказывается, продолжал держать.
«А что?.. — не поняла Мета.
«Прячешься?..»
«От кого, Аурис?.. — с горечью улыбнулась она; уголки губ у нее были бледные, от них расползались мелкие морщинки, которых не могла замаскировать и улыбка. — Если я что-нибудь решила… Нет уж, не от страха, не думай… Мне — прятаться?.. От страха?.. Да ты и не представляешь, как там красиво…»
«На кладбище?»
«И я раньше не подозревала, как там красиво… И как спокойно, как там спокойно человеку!.. Я нашла фиалку… на могиле… ну, на чьей-то могиле… Ничего больше — ни креста, ни памятника, только цветочек… представляешь?.. Ты себе покоишься, а цветок растет… фиалка или какой-нибудь еще… растет из тебя, и, значит, ты живешь… если она из года в год, значит, и ты… вечно…»
«Хватит об этом! Хватит! — Глуоснис помрачнел и уставился на асфальт. — Куда пойдем? Какой дорогой?»
Спросил: «Какой дорогой?» — хотя заранее знал, куда поведет их дорога, и, не ожидая ответа, повел ее мимо кладбища в гору — следом за парочкой молодых людей, примерно таких же, какими они с Метой были в Каунасе, — те, держась за руки, медленно шли впереди. По обе стороны улицы на рыжих, побуревших по осени склонах зоркими часовыми, словно растопырив зеленые руки, чутко, едва заметно подрагивали черными от облепивших ветки галок вершинами деревья; как при замедленной съемке сбоку проплывали двух-и одноэтажные домики с еще голыми фасадами, слабо прикрытыми тонкими неодетыми веточками; возле одного из них девчонка лет пяти с желтым бантом в черных, как вороново крыло, кудрях, подпрыгивая, стукала о стену мячиком; Мета вздохнула.
«А у меня никого… — проговорила она как бы про себя и тряхнула волосами — теперь уже больше желтоватыми, чем белыми. — Хотя могла бы завести… А может, все оттого и вышло, что могла, да не захотела… А потом…»
Она не договорила и лишь ускорила шаг: не тянуло говорить о детях и об этом потом; какая-то женщина, спиной к сосновому стволу, с букетиком подснежников в руке, любопытно проводила их взглядом. А может, не их вовсе, а тех, молоденьких, которые точно так же, как Глуоснис с Метой, неспешным шагом двигались по тропке вдоль шоссе и вскоре скрылись за деревьями…