ГЛАВА ПЯТАЯ
«Очнувшись, он почувствовал себя так, как будто находился в колодце. Глубоко, темно и сыро. Но колодец, он знал, бревенчатый.
— Где я? — выкрикнул он те же слова, что и во сне, а вдруг он все еще спит, хотя чувствовал, явственно чувствовал, что нет. — Где?!
— Где надо… И не вертись… нельзя…
— Говори!
— У меня. Лежи тихо.
— У кого?
— Говорю тебе: у меня. Не все ли равно тебе, у кого…
— Значит, не все равно, раз спрашиваю…
— Не бойся. Не продам.
— А если… кто вас всех… черт возьми…
Но… кто уже так говорил? Чьи это слова? Где он их слышал? Когда?
— Молчи! Тебя нет!
— Меня… нет?..
— Раненого… Прошитого пулями…
— Штыками…
— Ой, пулями… больше налили, чем тыкали… ух и палили… Особенно когда по лесу гнали… Я уж думала — пропал…
— Значит, там была… ты?
— А то кто же… Коли попросился…
— Где ты? Я не вижу твоего лица…
— Слышишь — и хватит с тебя.
— Не хватит! Где ты? Покажись.
— Я и не прячусь. Тут я.
— Наклонись! Ко мне! Ко мне! Ближе! К лицу… ближе…
— Как же, разлетелась! Жди!
— Кто же ты?
— Человек…
— А… какой?
— Какой есть…
— Скажи, где я? У кого? Мне надо знать. Ты понимаешь: надо…
— Не ори! Нельзя! Радуйся, что жив…
— Скажи, скажи! Ведь я…
— Молчи!.. Лучше помолчи, умная голова! Тут тебе не редакция!..
— Какая редакция? — Он скрипнул зубами нечаянно, но получилось громко. — Разве я говорил? Говорил?
Послышался тихий смешок — глуховатый женский голос.
— Заливай, заливай! — произнес голос как бы не до конца раскрытыми губами. — Заливай и дальше! Только не мне. Ладно?..
— Почему не тебе? А кто ты такая? И кто я? Кто?!
— Прошу тебя: не ори! Ладно? Если и плохо тебе — все равно не ори. А то услышит кто… Такие делишки быстренько… Вот тогда и узнаешь, кто я… и еще кое-что, очень даже может быть…
— Еще? То есть что еще?
— Откуда ножки растут, узнаешь. Да почем нынче мука! И сколько стоит громко крикнуть…
— Не пугай… я уж пуганый… Куда вы меня запихнули? В какую дыру? Говори сейчас же, не то я… разбираться не стану… раз-два — и…
И он в самом деле рванулся вперед что есть силы и даже сел, опершись на правую руку, но яростная боль хлестнула наискосок по всему телу, в глазах потемнело; он мешком рухнул наземь.
— Ч-черт!.. — простонал он, чувствуя, как рвутся губы, сухие как бумага; лоб облился холодным знобящим потом. — Неужели я правда… Марго! Ме-е-ета-а!..
Пришел в себя уже поутру; понял, что утро, потому что пропел петух — далеко, протяжно и тоскливо, точно накликая беду; но пропел отчетливо, и он проснулся в действительности; кто-то был здесь еще. Здесь, в этом заполненном тьмой дощатом колодце; он почувствовал это сразу же, едва разлепил сомкнутые веки и попробовал шевельнуть солеными, трескучими, как пересушенная бумага, губами, даже дернулся всем телом на досках, накрытых каким-то тряпьем, где невесть сколько часов или дней — да, дней — опять провалялся без памяти; кто-то здесь находился и даже, может, сидел рядом с ним, хотя разглядеть что-нибудь было невозможно; он весь напрягся и ждал того, что должно было произойти, только все еще не знал — что именно. Как-то очень уж внезапно, в единый миг, точно боль или зов отчаяния, осознал он всю бессмысленность своего существования — здесь, в этой сырой дощатой клетке, куда его сунули помимо его воли и желания; он, это ясно, у кого-то в рабстве; уж не у наглой ли этой бабы? Сомнений быть не могло: эта она, та самая, упрятавшая его в ту ночь под солому и сено на поддуги этой подпрыгивающей по камням телеги; почему она так бешено гнала? Начене? Оне? Райнис?.. Какой Райнис? Что здесь, в конце концов, творится? Что за чертова карусель вертится у него в голове? Что за неразбериха?
— Начене…
— Она самая, — услышал он и даже испугался: думает вслух. — Оно. А ты Глуоснис.
— Черт из пекла.
— Глуоснис. На, возьми…
Что-то ткнулось в его руку шуршащее, но жесткое и неожиданно холодное.
— А это что? — Он убрал пальцы.
— Удостоверение. Корреспондентское… Убери.
— Куда?
— А куда хошь… — проговорила она. — Мне-то что? Сам сторожи свое добро… А ту штучку…
— Какую штучку? Говори прямо.
— Пушку, вот какую! Пистолет. Выкинула я. Он тут не поможет.