— Я больше так не могу, — вымолвил он, стараясь не глядеть на это каменное лицо. — Не выдержу.
— С чего ты вдруг? Никто же тебя не видел.
— Никто?
— Никто.
— Зато я, Оне, кое-кого видел…
Она медленно растянула губы в улыбке — в этом каменном, безглазом лице сегодня не было никакой жизни; и улыбка, тоже холодная, застывшая и далекая, даже не изменила холодных щек, казавшихся еще холоднее в сумраке; улыбнулась, отняла свою руку и положила к себе на колени, белыми кругляшками выглядывающие из-под юбки. Глуоснис отвернулся.
— И кого же ты видел… скажи на милость… — донеслось издалека. — Начаса? Его… Райниса?..
— Видел.
— Радуйся, что не он тебя.
— И слышал!
— И что такою ты слышал?
— Все! Как стучался в окно, как звал…
— Только-то? Мало же ты видел, мало слышал… Ой, мало… Да можно скачать, ничего… Потому что если бы видел и слышал…
Она вдруг снова поймала его руку и прижала к своим глазам.
— Что ты! — испугался он. — Ты плачешь?
— Нет, нет!
— Оне!.. Ты дрожишь вся… И глаза у тебя…
Она выпустила его руку и закрыла лицо ладонями.
— Ай, не смотри, не смотри… Дура, дура я…
Плечи затряслись, заходили.
— Оне, перестань!.. — крикнул он. — Что с тобой, Оне? Что случилось? Неужели из-за меня?!
— Нет, нет, ничего… — Она медленно отвела волосы со лба. — Наверное, ничего… Смотри!
Он подался ближе и увидел на лбу у нее темное пятно, прежде спрятанное под волосами. Содрогнулся.
— Он?.. — хрипло спросил.
— Кто же еще… — Она поправила волосы, старательно скрыла ими синяк на лбу. — Муженек…
— Да за что?.. Если не из-за меня, то…
— За книжку… За крылья.
— Какие еще крылья?
— За белые сильные крылья… из-за которых я… совсем сдурела… За то место, которое ты отчеркнул карандашом… ну, в книге…
— В какой книге? Да что ты, Оне…
— Я ведь тоже училась в гимназии… не думай…
— Что за книга, Оне? Не пойму…
— Которую ты оставил… в телеге, в соломе. Я все читаю ее, читаю. А он говорит: это из-за книги я ему есть не принесла куда надо. Читаю, мол, а про дело забыла. И медикаменты не отнесла.
— Медикаменты?
— Конечно. Им ведь тоже нужно… там, в лесу… А мне обрыдло все это, понимаешь!.. Мне все это уже — во… — она провела ладонью по горлу. — Я жить хочу. Как человек. Как баба. А книга — красота. Письма такие душевные. Я и не думала, что можно такие письма писать. Выходит — можно… И когда прочитала то место, про крылья…
— Аа… — он опустил глаза. — Аа…
«Любовь — это сильные белые крылья…» — вспомнилось; он собирался показать это место Фульгентасу — в книге, которую читал совсем недавно… «Письма» Чюрлёниса… но Оне… Ей-то зачем? Зачем ей Чюрлёнис… здесь, в лесах, когда вечером, ложась спать, не знаешь, проснешься ли…
— А не за «вальтер» он тебя? — спросил он, вспомнив, что она будто бы «эту штучку выкинула». — Не за пистолет?
— «Вальтер»? — В ее глазах сверкнули колючие льдинки; ему показалось, она ожидала именно этого вопроса. — Ты-то… откуда об этом?..
— Вижу по глазам… По твоим глазам, голубка… И потом, такими «штучками» в наше время не кидаются…
— Почем ты знаешь, что я не отдала ему? — повторила она свой вопрос.
— Говорю тебе: вижу по глазам.
— Оставила тогда в телеге… недоглядела… а он… мой мальчонка…
— Какой мальчонка?
— Мой… какой!.. Ализас. Нашел и сцапал… Засунул куда-то и не говорит, хоть ты ему… А я, дурная башка, в тот раз… честное слово…
— Какой раз? Договаривай, Оне. Ничего не пойму.
— Как приехала… тебя когда привезла… И правда думала отдать Начасу… пистолет… Хотела сказать, что в лесу нашла… А надо было спрятать, себе оставить…
— Себе? На что тебе оружие?
— Защищаться, вот на что.
— От кого? Уж не от меня ли, Оне? От меня, большевика…
— Молчи… ты! — Она нахмурилась. — Ишь, выискался!.. Начас чуть не забил мальчишку… да тот ловкий… В окно…
Она осеклась, закусила губу, чтобы не расплакаться, а глаза глядели по-прежнему холодно, отчужденно.
«Что-то произошло этой ночью, чего я не разгадал, когда услышал угрюмую поступь тяжелых шагов по осеннему двору и увидел его, Райниса, — в мыслях своих и под окном дома, за дверью — тук тук тук; что-то, чего я не понял до конца, не сообразил, не хотел вникать — да, я не хотел! — ведь я думал только о себе, о себе на его месте, о мужских делах, так не похожих на разглагольствования Фульгентаса, о своей внезапно вспыхнувшей и заявившей права страсти и ничего не слышал, что творилось в их доме, не чуял, даже не угадал… Бился головой о стенку, а ничего,