«Мадам, может, желает воды? — спросил он, учтиво кланяясь. — Быть может, мадам нужно…»
«Нет, нет! — Винга еще больше перепугалась, заморгала глазами и даже закусила губу; кажется, она в полной мере вкусила от радостей этого вертепа. — Пойдем!..»
«Правда, Винга, у тебя такое лицо…»
«Нет, нет, нет!»
Теперь уже и архитектор, который по-прежнему топтался возле нас как пришитый, окинул Вингу взглядом своих тусклых глаз и поморщился: по левой щеке у нее ползла струйка крови.
Я без слов подал Винге платок, кстати вполне чистый.
«Нет, нет! — она замотала головой. — Только не здесь! На улице. Там».
И чуть ли не бегом бросилась к выходу. Мы с архитектором поспешили за ней.
Нельзя ее отпускать!.. — Он с подозрением глянул на меня; этот его взгляд показался мне неприятным. — Это вам не Вильно, сударь. Это Кельн, наш маленький Париж, где дамы ночью не гуляют в одиночестве. А бывает, что иной мужчина, этакий смельчак, теряет бакенбарды…»
«Как так — бакенбарды?»
«Очень просто — вместе с головой. Снимут, понимаете? И бакенбарды, и голову заодно. Рисковать может лишь тот, кому эта самая голова не дорога. А я, уважаемые… Моя головушка еще мне послужит… Коль скоро я принес ее на плечах из-под самого Сталинграда…»
«Вы там побывали?»
«Я побывал во многих местах, сударь… А ныне строю университет… Вон там мой «форд». Тот, черный. Куда вас отвезти, господа?»
Не ожидая ответа, он распахнул заднюю дверцу машины и пропустил вперед Вингу с прижатым к щеке носовым платком, за ней меня; поклонился обоим сразу. Включил зажигание; мотор едва слышно заурчал.
«Отель «Ленц», — сказал я. — Урсула-плац, девять… Там остановилась наша дама…»
«В гостиницу? — наш новый знакомец повернулся к нам с Вингой; в темноте я не видел его лица, но хорошо расслышал удивление в его голосе. — Такая… в гостиницу… То есть… я хочу сказать… в таком виде…»
«Там есть вода…»
Он призадумался, бросил взгляд на часы на приборном щите (без пятнадцати час ночи); потом обернулся.
«Едем к нам! — тряхнул он головой. — Там приведете себя в порядок… Мадам умоется. А тогда, если угодно, я на авто… Не бросать же мне иностранцев в таком плачевном положении… Да еще таких, чье барокко славится на весь мир… я говорю о Вильне, проезжал его в войну… Да и вам, пожалуй, занятно будет взглянуть, как живут интеллектуальные буржуа в городе Кельне… Ведь вы, сударь, говорите, что вы писатель?..»
«Скорее журналист…»
«Для меня это не имеет значения… — он улыбнулся карандашной чертой губ. — В гуманитарных нюансах я не слишком, знаете ли, горазд… Все, кто водит пером, для меня, слепого раба техники, одним миром мазаны… Итак, решено? Эрика будет безумно рада. Да и я, вы понимаете, не могу вас так бросить…»
Так я познакомился с Эрикой Кох, женой архитектора, Эрикой Кох из Кельна, — вошел к ней в дом под руку с Вингой, которая не отрывала платка от лица, поднимаясь по белой, как ослепительная улыбка, винтовой лестнице на третий этаж (на втором, на светло-зеленой двустворчатой двери медная табличка: «Dr. jur. Fritz Clemens, Privatdetektiv». «Ловит неверных женушек, ха-а…» — осклабился бумажный рот архитектора); комната походила на музей. Вдоль обитых светло-голубой кожей стен похожего на зал просторного коридора, откуда во все стороны расходились массивные, покрытые резьбой двери с медными оскаленными мордами львов — в данном случае дверными ручками, — были расставлены мраморные и гипсовые скульптуры, побольше и поменьше, на полу и на полках, в нишах; стены были увешаны керамическими рельефами, какими-то металлическими блюдами и прочими красивыми и, надо полагать, отнюдь не дешевыми вещицами; тут были мечи, старинные мушкеты, рыцарские доспехи, изъеденные вековой ржавчиной алебарды; сардонически улыбались, тараща огромные желтые глазищи и отверзши багровые и зеленые зевы, маски неких диковинных неземных существ; были здесь и престранные, причудливо растрепанные парики, и по-разному ухмыляющиеся, в натуральную человеческую величину, куклы (они показались мне достойными внимания), и похожие на змей блестящие косы на желтых, почему-то покрытых лаком черепах; что-то вроде театра ужасов. Имелась еще одна, неожиданно очень простая дверь, белая, но покрытая лаком, я заметил ее не сразу, а лишь тогда, когда, представив нас жене (та смотрела на гостей сквозь прищуренные, крашенные голубыми тенями веки сонным, отвыкшим удивляться взглядом), в нее устремился наш тощий спаситель-архитектор; это, как я скоро определил, была кухня — просторная, с несколькими белыми раковинами (понятия не имею, для чего столько раковин), остекленными буфетами у стены, набитыми серебром и фарфором, а еще какими-то диковинными черного дерева статуэтками; Эрика пожала плечами.