Что ж, изложено вполне четко: репортер знал ночную жизнь Кельна куда лучше, чем я (чего уж там…) и, возможно, чем мадам Эрика, не говоря уже о «той из группы» — о Винге, которую интересовало совсем иное; но и он, бывалый кельнский репортер, позабыл описать мальчика (мне кажется, его зовут Мустафа) — дрожащие, в отчаянии простертые вперед руки и полный ужаса крик: «Отца!.. Моего отца!..» И эти глаза, точно две раскаленные головни, пронзающие кромешный мрак… глаза, забыть которые… даже через два месяца…
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
«А может, это те самые глаза? — подумалось сейчас. — Те, из Кельна. Или из Вильнюса… И уж вне всякого сомнения — те, из-под финиковой пальмы в ресторане». Отливающий фосфорическим блеском взгляд был обращен прямо на него, и Глуоснис физически ощутил этот взгляд — будто острую иглу; взгляд был устремлен с порога, от двери, хотя Глуоснис отлично помнил, что на ночь заперся; сообразил, что парень вломился не просто так.
— Как и многое, что здесь происходит… — пробормотал Глуоснис, опуская босые ноги на пол; было ясно: поспать не удастся.
— Отель не мой, сэр… — человек-изваяние мотнул головой; черные — а при электрическом освещении даже лиловые — волосы пружинками подпрыгнули кверху. — Я только стираю гостям белье. Сагиб Али стирает себе сам.
Сагиб Али был тот самый толстяк портье (или как тут называют такого человека?), столь старательно изучавший мой паспорт в день прибытия и под конец все же соизволивший вручить мне ключ от номера (хотя отпереть его можно было пальцем без особого усилия); большего начальства для этого косматого парнюги, застрявшего в дверях, точно кость в горле, кажется, не было в целом свете.
— Зачем же ты пришел? — спросил я. — Ворвался среди ночи?
— Но ведь уже утро, сэр. Скоро солнце встанет.
— Ты ведь разбудил меня — я спал. Ты не подумал, что я могу и пожаловаться?
— Подумал.
— И что же?
— Сэр не станет жаловаться.
— Не стану? Еще как! Захочу — и пожалуюсь. Ого!
— Не позволит белая мэм.
— Мэм? Какая еще мэм?
И здесь она, подумал, белая благодетельница с севера. Мэ-эм!
— Какая? — задумчиво переспросил, чтобы оттянуть время.
— Которая за стенкой, — ответил человек-изваяние.
— За стенкой?
— Да… Которая ждет сэра. Ждет и ждет. Ночью, и вчера, и раньше… К которой сэр не идет. Я все знаю.
— Однако не слишком ли? А?
— Да нет, не слишком.
— Но… какого черта? Зачем тебе все знать?
— Такая моя работа, сэр.
— Работа? Чем же, черт, ты здесь занимаешься? Здесь, в гостинице?
— Всем. Но больше всего… wash…
— И у нее, у белой мэм…
— О, сэр знает!.. — просиял парень. — И у нее! Да, да, каждую ночь.
— Ночь? И прямо каждую?
— Да, у меня ключ!.. — тот брякнул металлом. — Сэр знает, какая мэм добрая… Ведь знает? Знает?.. Сэру нельзя не знать, нельзя…
Это, право, было слишком — вторжение среди ночи, дурацкий разговор; Глуоснис с досадой крякнул.
— Я знаю? — его голос дрогнул. — С чего ты взял? Кто это тебе сказал — она?
— Да, сэр: мэм. Белая мэм сказала мне: сэр знает. Все знает. Сэра не надо бояться.
— Потому ты и приперся ночью?
— Потому… — парень покорно кивнул головой. — Днем Сэра нет. Сэр днем в городе. Днем сэру меня не надо. А ночью сэру не надо мэм. Почему так, сэр? Мэм все спрашивает про сэра. Много спрашивает. Это мне не нравится, сэр.
Глуоснис взглянул на него внимательней. Что-то угрожающее, непреклонное было в речи этого туземца, во всем его облике, что-то труднообъяснимое, не понятное до конца. И что-то жутковатое; по спине скользнул холодок.
— Послушай, может, кончим эти разговоры, а? — произнес он как можно более миролюбиво. — Мне бы еще хотелось поспать. Работа ждет. У меня не так много времени, как у тебя.
И показал глазами на дверь.
— А…
— В другой раз. Вечером.