— Нет, сэр, — парень замотал головой, своими черными космами. — Сейчас!.. Вечером я wash у мэм. Там! — он ткнул пальцем в стену, за которой, Глуоснис знал, жила мадам Эрика. — Там, сэр, очень хорошо wash. Сэр не знает, какая мэм добрая. Или знает… Я не дам ей уехать никуда.
— Ты? — Глуоснис вытаращил глаза. — Почему ты? Какое ты имеешь… право?
— Потому что я wash. Каждый вечер, сэр. И мэм говорит, что хорошо.
— Гм… верю… А как тебя звать? Пора как будто познакомиться… Раз уж все равно не уходишь…
— Рахман… Один Рахман такой, — парень поднял руку, почти касаясь пальцами притолоки, — а другой вот такой… — он присел на корточки и показал ладонью чуть выше пола. — Есть большой, есть маленький. Есть богатый, есть бедный. Но я умею wash. Хорошо умею. Хорошо-хорошо wash. Мэм знает. И сагиб Али, этот шакал…
— Али?
— Я ему каждый день даю два деньги. Когда получаю от мэм. Али это нравится, но он хочет иметь все четыре деньги… А я не дам! Не дам и не дам, нет!
И он так крепко сжал кулак, что захрустели пальцы, а он еще помахал кулаком в воздухе.
— Но ведь мэм уедет, — сказал Глуоснис, косясь на этот черный, повисший у тощего бедра кулачище. — И ты останешься ни с чем… Али, может, даже выбросит тебя на улицу… А если ты еще будешь так ломиться в номера… без приглашения и без спроса… пугать гостей… то можешь быть уверен на сто процентов…
— Я говорю: не уедет! — вдруг яростно топнул ногой парень, этот Рахман-маленький; кажется, он не слушал, что ему говорят, думал о своем. — Не пущу!
— Ишь ты! А что ты ей сделаешь? Мэм — свободная личность. Захочет — уедет… куда угодно и когда угодно… Привяжешь, что ли?
— Задушу!
«Зарежу!.. — отозвалось в мыслях, и я вздрогнул. — Приду, когда будешь спать и…» Это же ее слова, слова моей Эмы…
— Задушишь? Ее? — сдавленным голосом спросил я, стараясь отогнать прочь воспоминания. — Неужели посмеешь?
— Да! Эту белую мэм. Своими руками. Вот так! — Он протянул вперед обе руки.
Глуоснис попятился.
— Только попробуй! — крикнул он. — Соскучился по веревке? Или что тут у вас — секира?..
— Я испорчу автомобиль! Украду! Тогда она никуда…
— А сам сядешь в тюрьму!
«Зарежу!..»
— Я? Не-е… — парень осклабился всем своим простоватым лицом; впрочем, кажется, он был вовсе не так прост. — Украду и не сяду. Или проколю покрышку. Сниму колеса. Посмотрим. И не сяду… Меня здесь все знают: Рахман wash.
— По-твоему, знакомых не сажают?
— Еще быстрей, чем незнакомых! Только не меня. Не такого, как Рахман… — он снова присел и показал ладонью, какой он ничтожно маленький человек. — Даже если и посадят… — Парень снова улыбнулся — непонятно и даже мечтательно.
— А что, если посадят? Сбежишь?
— Я? Не-е!.. Там, говорят, кормят. Каждый день, весь год.
— Кормят?
— Да, сэр. А разве это тюрьма, если кормят? Кто ее боится?
— А мэм кормит?
— Мэм? О да, да! И кормит, и дает пить. И пить, сэр: такое что-то очень сладкое… Мэм очень добрая! И wash велит совсем немного… не так, как другие… Особенно этот шакал Али… А потом, сэр… если бы вы знали… Но ведь сэр и так знает все?
— Что «потом»? — Глуосниса начала раздражать болтливость этого нахала. — Что значит «потом»?
— Потом мы спим, сэр. Вместе…
— Вместе? В одной постели?
«Вот дурак! — мысленно выбранил он себя. — Нашел о чем спрашивать!.. Раз уж по ночам wash… И если мадам Эрика еще в своем любезном Кельне…»
— Да. Кровать большая, сэр. И мягкая-мягкая… Сначала, сэр, я боялся, но потом… как попробовал этих сладких напитков… Но про это, сэр, сагиб Али… или еще хуже — наш мулла…
— А при чем здесь мулла?
— Мулла запрещает пробовать сладкие напитки. И горькие тоже — те, что как огонь. Но разрешает жевать бетель… такие листья. Потому что бетель… эти листья… от них человек не хочет есть, вот…
— Значит, говоришь, вместе… — Глуоснис встал, подошел к окну и отвел занавеску: на улице еще было темно, хотя в сторону рынка уже двигались, погромыхивая, тележки, раздавались резкие, гортанные выкрики рикш; эта перекличка, видимо, не прекращалась и ночью. Глуоснис, будто желая размяться, несколько раз прошелся по комнате. — Каждую ночь? И всегда вместе?
— Да, да. Wash. Ну, немножко… А потом… Если бы сэр знал, какое тонкое белье! Не простыни, а облако с минарета нашей мечети… А как пахнет мэм! Нет под солнцем таких благовоний, которыми не пахнет эта мэм, сэр! Только одна вещь мне, сэр, очень не нравится… вы ей скажите…
— Кому? Белой мэм?