Я уловил звук шагов и, продолжая глядеть на снимок, резко обернулся: в дверях, тонкий как свеча (и как свеча бледный), стоял мальчуган лет десяти.
— Это… вы?.. — Не на шутку испугавшись, он живыми зайчиными глазками поглядывал на страшного (а я был таким), заросшего рыжей щетиной человека, который с дурацки разинутым ртом торчал в чужой комнате, — на меня; я безотчетным движением спрятал фотокарточку в карман. — А мамка мне говорила… как только вас увижу…
— Мамка? — воскликнул я громко. — Где она?!
— А вы… не знаете? Забрали…
— Маму?
— Ага… — Мальчуган переступил с ноги на ногу. — Вчера вечером…
«А кто… ее забрал?» — чуть было не сорвалось с языка, но я вовремя сообразил, как это глупо, — будто сам не знаю!
— Шачкус? — спросил я как можно спокойнее. — Знаешь такого?
— Шачкуса?.. Знаю. Длинный такой… Он был без автомата, а другие…
— И куда же ее? — Спрашивать такое у ребенка вроде не полагалось, но я не очень-то соображал, что говорю. В голове у меня зыбилась какая-то серебристо-сизая пелена, в ушах отдавалась зловещая тишина опустелого дома, и было такое чувство, будто все происходит не наяву, а в какой-то читаной книге. — Знаешь?
— Наверное, в Любавас…
— Почему?
— А куда больше… всех туда… На зеленой машине приезжали…
— А ты?.. Что они тебе сказали?
— Мне? — Мальчишка по-взрослому пожал плечами. — Я сбежал…
— Как так — сбежал?
— Очень просто — через окно… Потому что мамка говорила…
— И куда же ты…
— Далеко… — Мальчуган прищурился, как-то слишком уж хитро для своего возраста, и попятился. — Далеко…
— А сейчас… почему ты здесь?
— Почему? — мальчишка удивился. — Как это, — почему? — Он недоверчиво поглядел на меня. — Да ведь это дом… Ведь это наш дом…
Вдруг он метнулся к стенке, наклонился, поднял половицу и что-то достал — какой-то предмет, который, видимо, там прятал; блеснула сталь…
— Дитятко!.. — воскликнул я, окончательно стряхивая с себя сонное оцепенение. — Это что такое?! — В руках у мальчишки, вне всякого сомнения, был пистолет. — Положи на место! Слышишь?! И быстро!..
— Но… мамка сказала… — он исподлобья глянул на меня. — Если что… если лесные…
— Ну да… Если придется защищаться…
— Лесные?
— Тебе? Защищаться?
— Да нет… Вам! Мамка сказала: отнеси и отдай…
— Мне? Твоя мама велела?
— Да, вам.
Меня точно ошпарили — лицо пылало.
— Мамка говорила: вы добрый… и еще… ну… А я… ждал, пока вы…
— Боялся?
— Нет… Не боялся… Думаете, я ничего не понимаю?.. Я же видел, как она… моя мамка… как идти в землянку… перед зеркалом… словно в костел…
Он снова — и довольно злобно — стрельнул в меня своими быстрыми зайчиными глазенками, бухнул пистолет на пол (к счастью, не выстрелил) и кинулся к двери; меня он все же боялся. А может, и ненавидел.
И я себя ненавидел; даже не заглянув в остальные комнаты, справа и слева от коридора, поднял с пола свой «вальтер» и, зачем-то пятясь, вышел на крыльцо; потом, даже не глянув больше на этот огромный, с широкими окнами, одиноко и таинственно проступающий в сумраке индевеющего утра дом, не чувствуя холода, по дорожке из цементных плиток побрел, не оборачиваясь, к дороге, серой веревочкой убегающей по лугам… Мне все чудилось, что откуда-то — из-за угла ли дома, из сиреневых ли кустов — за мной следят укоризненные или даже злые, что-то в себе затаившие глаза этого белокурого мальчугана… Того, который один и знал, что говорила ему мать об этом поспешно уходящем отсюда, всклокоченном, неопрятном человеке… что она говорила Ализасу еще…»