Рядом с Катей сидел Ручьев, голубые глаза его были прищурены, руки лежали на столе без дела, их как будто некуда было девать. Напутственные слова — старшего на этой свадьбе — произнесены, поздравления и пожелания высказаны. Но чего-то не хватало, и это ощущение «нехватки» настроило его на веселый и иронический лад.
— Сухой закон ваш хорош, ребята. Мужественный, мудрый,— сказал он, смеясь.— Но нам от этого не легче. Правда, Николай Николаевич?
— Не легче, конечно,— ответил Верстовский,— но придется потерпеть.
— Молодцы! — сказал Ручьев.— А мне хочется крикнуть «Горько!», держа в руке бокал хотя бы с шампанским. Свадьба же!..
Растворов наклонился к нему:
— Приезжайте к нам в Москву. Там мы не позволим вам скучать за столом. Наверстаем, Иван Васильевич.
— Придется приехать.— Ручьев потихоньку, незаметно стал выбираться из-за стола.
Мы с Петром переглянулись и тоже начали собираться. Было уже поздно. За окнами вспыхнула молния, затем прогрохотал гром. За свадебной суматохой, за весельем никто не заметил, как надвинулись тяжелые, грозовые тучи. За дверью сплошняком, как монолит, стояла чернота. Временами литая темень раскалывалась от ударов, и в ветвистых трещинах метался голубой, холодный огонь. Дождь падал в темноте и безветрии тесно, и в квадратах света, брошенных из окон видно было, как он подпрыгивал на дорожке, на листьях, пузырился на луже возле крыльца. Девчата закупорили выход, боясь выметнуться на улицу, пока одна из них не скинула с ног туфли и босая не выбежала под дождь. И вслед за ней, озорно визжа, вбирая головы в плечи, выпорхнули остальные — одна за другой. Косой стяг света озарил Женю и Эльвиру; держась за руки, накрыв волосы газетой, они прошлепали по воде и пропали.
— Наша очередь,— Леня подтолкнул меня к порогу.— Выходите...
Три дня лил дождь, прямой и непроходимый, как тайга. Небо тяжко навалилось на сопки. Облака свисали серыми мокрыми тряпками, казалось, их можно было выжимать руками. Лесные и горные речки сразу ожили и как бы вспухли. Потоки забурлили и, пенясь, покатились с гор, с веселой удалью переметываясь через каменные глыбы, точно играли в чехарду. Они с разбегу врывались в Ангару, струи подхватывали их, несли вниз, к Енисею.
Среди ночи меня разбудил Петр Гордиенко. Он попросил встать и выйти к нему. Не зажигая огня, я быстро оделся и вышел. В коридоре, кроме Петра, в тусклом совете лампочки стоял Трифон, молчаливый и громадный. С парусиновых плащей стекала вода, лужицами расплываясь по полу. Следом за мной из комнаты, притворив дверь, бочком выскользнул Леня Аксенов. В резиновых сапогах, плащ на руке. Его круглые глаза, как у ночной птицы, не мигали.
— Вы куда?
— Ты нам не нужен,— сказал Трифон.— Иди досыпай.
— Вот еще... Скажете тоже!..— Леня надел плащ, нахлобучил капюшон, выглядывая из него, как скворец из скворечни.
— Пошли,— сказал Петр тихо и направился к выходу.— Из Браславска сообщили, что водохранилище переполнено. Из него сбрасывают большое количество воды...
Мы вышли из общежития и тронулись в сторону Гордого мыса, на перемычку. Дождь не стихал и не усиливался, шел ровно, подобно бегуну на дальнюю дистанцию — на втором дыхании. Темнота шумела соснами, хлюпала лужами. Слева внизу клокотала река.
На перемычке мы встретили главного инженера. Он тоже не мог спать, и предчувствие беды привело его сюда. Верстовский стоял под скалой, дождь барабанил по мокрой парусине плаща, изредка зажигался лучик фонарика. Свет, не в силах пробить тьмы и воды, падал к ногам розовым комочком. Порой что-то протяжно громыхало в стороне — скатывались камни, подмытые водой.
— Зря мы не согласились с вами, Петр,— сказал Верстовский и опять посветил фонариком.— Надо было насыпать и насыпать еще... Боюсь, окажемся перед печальным фактом. И все наши достижения, успехи, экономия обратятся в нуль. Ну, посмотрим.
— Может быть, еще обойдется,— сказал Трифон.— Не половодье.
— Будем надеяться.— Верстовский поежился, на бровях его тускло светились дождевые капли.— А зачем вы явились в такую пору, в таком составе? Бессонница?