— …
— …
— …
— Ладно, ладно, хватит, да будет тебе, перестань, не плачь…
— Да как это тебе удается? Как это ты не чувствуешь своей вины?
— А в чем я по-твоему виноват?
— Ведь ты ни разу в жизни не сказал ничего подобного Ларе.
— Может быть, я ей этого и не говорил, зато я доказывал ей это на деле. Ежедневно я все это делал для нее.
— Нет, Пьетро. Ты этого не делал.
— Да я заботился о Ларе.
— Да, но не достаточно.
— Прошу тебя, Марта, не начинай все с начала.
— В ее жизни было столько боли, зла…
— Давай не будем больше говорить об этом…
— Столько зла…
— Давай не будем больше говорить, об этом…
— Да и в моей тоже…
Список моих переездов:
с бульвара Бруно Буоцци на улицу Джотто в Риме;
с улицы Джотто на улицу Монсеррато в Риме;
с улицы Монсеррато в Риме на площадь Дж. Миани в Милане;
с площади Дж. Миани на улицу Р. Бонги в Милане;
с улицы Р. Бонги на улицу А. Каталани в Милане;
с улицы А. Каталани на площадь Дж. Амендола в Милане;
с площади Дж. Амендола на улицу Буонарроти в Милане;
с улицы Буонарроти на улицу Дурини в Милане.
— Что это ты там пишешь?
Енох. Уж кому-кому, а вот ему бы не следовало бегать трусцой. Несмотря на то, что так неряшливо носит пиджак и галстук, ему бы лучше никогда с ними не расставаться; когда он неожиданно предстал передо мной в таком виде: лицо багровое, искаженное гримасой усталости, очки запотели, плюшевая спортивная курточка сыра от пота, а сам едва дышит, он показался мне только что не безобразным.
— У тебя сегодня отгул?
— Да, я взял выходной.
— Прекрасная идея, но так ты загоняешь себя.
Посмеивается.
— Сорок минут под солнцем без остановки.
— И я о том же. Присаживайся.
Енох садится. Ловит ртом воздух: не может отдышаться. Снимает очки и, пока он их протирает, превращается в того другого — косоглазого и злого; потом он снова водружает их на нос, и становится самим собой, но очки тут же запотевают.
— Что и говорить, погодка просто невероятная, — изрекает он, наконец. — Что бы это значило?
— Ты имеешь в виду «эффект теплицы» или что-то в этом роде?
— Да. Или это бич божий?
— Да уж. А хоть бы и бич, знаешь, я предпочитаю, чтобы меня именно так и бичевали.
— Поживем — увидим, может быть, это только начало. Может быть, нас на медленном огне поджаривают.
И опять ему пришлось снять, протереть и снова надеть очки.
— Бог терпелив, — добавляет он.
Вот именно, кстати о боге: любопытно, как поживает то его проклятье, удалось ли ему его переварить? — по-видимому, нет, иначе кары божьей в мыслях у него бы не было.