На этот раз и Гайя, тренерша, кажется довольной. Ты, как щенуля, не сводишь с нее глаз в ожидании заслуженного комплимента.
— Очень хорошо, — хвалит она тебя, — но в следующий раз перед прыжком не надо смотреть на папу. Ведь и потом можно на него посмотреть.
Вот и все: уже и подъемник разбирают. Рано утром, когда мы с Клаудией только подъехали к школе, грузчики еще выносили вещи. Мы, как зачарованные, смотрели на клетку подъемника, сновавшую вверх-вниз; вот она, полная ящиков, спускается вниз и, выгруженная, снова поднимается наверх. Действительно, несмотря на простоту этого устройства в его работе есть что-то интересное, скольжение подъемника вдоль лестницы внушает оптимизм, веру в технический прогресс, избавивший людей от тяжелого физического труда и подаривший им процветание, ведь теперь никому и никогда не придется вручную поднимать тяжести. Грузчики, два парня-словака и итальянец среднего возраста, вероятнее всего, владелец фирмы по грузоперевозкам, работают слаженно, как на конвейере: нагружают подъемник, опускают его вниз, разгружают, грузят вещи на грузовик и поднимают вверх пустую клетку; они кажутся шестеренками громадного механизма, поражающего своей мощной и неукротимой силой, которой подчиняются их движения. Я наблюдал за их работой, и мне было приятно предаваться таким размышлениям, а о чем в это время думала Клаудия, даже не знаю.
Потом мы с Клаудией пошли на школьный двор и вместе дождались звонка, я еще задержался немного у школы, поговорил с отцом одной девочки из ее класса, а когда вернулся сюда, работа была уже закончена. Дверцы кабины грузовика еще открыты, парни-словаки уже разбирают подъемник и грузят его на грузовик, а их начальник и мужчина, который называет меня доктором, выходят из подъезда, они о чем-то разговаривают, наверное, договариваются встретиться через семь-восемь часов у въезда на автостраду «Рим — Север»; потом владелец фирмы отходит от него и идет к грузчикам, а мужчина, который называет меня доктором, подходит ко мне.
— Что ж, вот я и справился, док', — говорит он.
Я улыбаюсь, киваю головой, даже не знаю, что ему и сказать. Ясно только одно, что сегодня я все воспринимаю намного менее трагически, чем вчера, у меня легко на душе, и в его обществе я больше себя не чувствую неловко; неожиданно я догадался, чему я обязан такой перемене: еще вчера этот мужчина жил прошлым, оно связывало его по рукам и ногам и затыкало ему рот, мучило его своим ужасным скулежом; перед ним открывалось будущее, вот, оказывается, какого громадного механизма были шестеренками работающие грузчики: будущего, его будущего, разумеется. Его будущее, что сотрет все следы усталости в его карих глазах, в возвращении домой после тридцатишестилетнего отсутствия, в том, что в старости он будет жить под боком у сестры, которая присылала ему бутыли вина «Фраскати», в феноменальных поммаролах, секрет приготовления которых ему открыли на кулинарных курсах, в горечи вдовства, смягченной языком его детства (он назвал меня «док'»: значит уже успел вновь обрести его) и в спокойном приятии всего, что случится, так, как случится, потому что мужчина, который называет меня доктором, благодаря именно этому единственному и, возможно, последнему условию, выдвинутому его жизни: только-не-здесь, наконец-то, внутренне готов ко всему этому. Я смирюсь со всем, даже с одиночеством, с болезнями, с агонией, но в Риме, не в Милане, где я прожил жизнь только потому, что она была рядом со мной, а когда ее не стало, я, как помешанный, совершая над собой нечеловеческие усилия — только бы убить время, подметал полы. Есть люди, которые навсегда покидают свои родные края, а есть и такие, что поживут-поживут на чужбине, да и вернутся домой, и я один из них, я из тех, кто, уезжая, обязательно возвращается домой.