А что вы хотите; аномалия моего поведения, его абсолютно неприемлемая сущность, настоятельная необходимость лечиться — все это за прошедшие два месяца, как непомерная ноша, отягощало любую встречу со мной, любой контакт, любую беседу или даже простой обмен приветствиями. Как бы там ни было, мне это все высказали; и это выпало на долю Марты, самого что ни на есть слабого индивидуума во всем клане, самого психически неуравновешенного, ведь это ей самой в первую очередь нужно было бы полечиться.
Марта приняла мое приглашение и пришла к нам с детьми на ужин. Все вместе мы хорошо посидели; с нами была Мак, она просто изумительно приготовила рис, и котлеты тоже были необыкновенно вкусные; за ужином мы с Мартой наблюдали за новой посттравматической динамикой в отношениях между нашими детьми: их поведение стало менее определенным и более зрелым, чем раньше: Клаудия, например, больше не тиранила своих двоюродных братишек, а они оба, даже и не пытаясь противоречить, по собственной воле, продолжали подчиняться ей, так что в их взаимоотношениях по-прежнему сохранилась единственно возможная иерархия: Клаудия — доминант, Джованни у нее в подчинении, а Джакомо — у Джованни, тем не менее, в их общении не было и намека на конфликт. Все это так, мелочи, естественно, — Клаудия благосклонно позволяет своим братьям первыми поиграть с Play Station, а те, в свою очередь, как два кавалера, расшаркиваются друг перед дружкой, взаимно уступая эту привилегию, — но уж очень красноречивы были эти подробности, насколько красноречиво отдельные факты могут характеризовать детей. Никто из них ни разу не упомянул о Ларе, но, несмотря на это, все трое явно отдали должное ее памяти, они вели себя так, как она, замечания которой они обычно игнорировали, их просила вести себя, когда они играли вместе. А мы с Мартой за всем этим понаблюдали, а потом решили, что все это просто прекрасно, нас даже немного растрогала реакция детей на смерть Лары — сейчас они ее слушались. Потом и Мак Марта сообщила свою новость, и та тоже узнала, что Марта снова беременна, даже показала ей свой голый живот, все еще гладкий и только чуть-чуть вздутый, а Мак с ужимками шамана его внимательно осмотрела, предрекая, что снова родится мальчик; что и говорить, казалось, все шло как по маслу, все — просто тишь да гладь, принимая во внимание нашу ситуацию; вот это да, вот это новость: мы даже решили следующий конец недели провести вместе, всей компанией поехать к морю, чтобы, наконец, разобраться, на самом ли деле после того, что произошло в том доме, мы больше не сможем там жить, и, возможно, что дому — конец, или нет, это не обязательно, во всяком случае, очевидно одно, что все решит реакция Клаудии и, может быть, чуть-чуть и моя тоже, ведь это наш с ней дом, где умерла наша мама, и поэтому вполне вероятно, что там мы больше никогда не будем счастливы, даже часа спокойно не сможем провести; но то, что и Марта с детьми вызвалась участвовать в этом эксперименте, то, что мы подвалим туда всей кучей и их присутствие смягчит наше с Клаудией столкновение с этим местом, мне показалось очень благородным с ее стороны: какая душевная щедрость, какой покровительственный жест! — а я и не ожидал, что она способна меня от чего-нибудь защитить, подумать только: она — меня. И потом, Марта была так хороша в тот вечер. Ей временами случается быть просто по-семейному красивой: прелестная девушка в уютной, красиво обставленной гостиной в окружении детворы чувствует себя как дома, вино, остатки еды на столе… и у нее в душе нет даже и тени подозрений, что кто-то там преследует ее. Это, казалось, был один из тех редких моментов, когда миру и порядку удается, наконец, воцариться и в сумбуре, и у нас с ней было такое впечатление, что мы сможем вырастить наших детей так, что в глубине их глаз несчастья не оставят свою печать, что будем помогать друг другу поддерживать в их жизнях согревающую душу идею семьи, семьи, которой по различным причинам мы с ней лишились. Если у Марты, чтобы жить дальше, возникает острая потребность в энергии улыбок, тогда уж точно, в тот вечер ей представился прекрасный случай пополниться такой энергией.
Но все длилось не долго. Однажды, как гром среди ясного неба, Марта затевает разговор о неком докторе Фикола. Он психоаналитик, классный специалист, последователь Фрейда, серьезный, у него традиционные методы, — представляет она доктора, иронически подчеркивая два последних его достоинства, чтобы заверить меня в том, что, хотя это и она мне его рекомендует, он вовсе не вампир или самурай какой-нибудь. Она уверяет, что с ним не знакома, а потому даже правило, запрещающее консультироваться со специалистом, который лечит или лечил, или просто знаком с твоими друзьями или членами семьи, не будет нарушено. Она уведомляет меня, что этого психоаналитика ей порекомендовала ее подруга, психотерапевт, и протягивает листок с его именем и номером телефона. Стоп. Обсуждения причины, по которой я должен бы был обратиться к доктору Фикола, с ловкостью фокусника ей удалось избежать, подразумевалось, что мы понимаем, о чем речь. Потом как-то вдруг стало поздно, оказалось, что дети устали, что уже несколько дней они плохо спят, и сама Марта в такую жару глаз не может сомкнуть, а завтра утром у нее прослушивание, и ей просто необходимо немного поспать, чтобы не выглядеть как чучело; не прошло и пяти минут как она со всем своим выводком снялась и вернулась домой, бросив меня одного, я сейчас сижу здесь с этим дурацким листком в руках. Что ж, ее миссия выполнена. «Пойди покажись врачу», — в итоге именно это она мне и посоветовала, даже если эта фраза так и не была произнесена…