— Он старый и больной. Говорит, что разговаривает с мамой, что он ее видит… А мне он сказал, что мама для нас запечет в духовке макароны, можешь себе представить? Как ты можешь быть таким жестоким?
— Это я-то жестокий? Двадцать лет назад ему на меня было насрать, и если бы я не вернулся домой, когда заболела мама, ему по-прежнему так и было бы насрать на меня, вот и все.
— Но потом вы все-таки помирились.
— Ни хрена мы с ним не помирились. Знаешь, что он мне сказал в тот день, когда мама умерла? Ее даже еще и в гроб не успели положить, а он, знаешь, что он мне тогда сказал?
— И что же он тебе такое сказал?
— Он сказал: «Ну вот, теперь в нашей семье два холостяка, ты да я». Ты это и называешь помирились.
— Ты же сам прекрасно знаешь, что с тактом у него напряженка. Вырвалось у него. Ляпнул такое сдуру.
— Ляпнул, говоришь? А то, что он сожительствует с медсестрой, которая ухаживала за мамой, это тоже ляп? Знаешь ли, к твоему сведению, он с ней шашни крутил, еще когда мама была жива.
— И что? Я тебя просто не понимаю. Он что, единственный изменял жене?
— Да о чем ты говоришь? Это в семьдесят лет, да еще и на глазах у жены, умирающей от рака? К тому же, с ее сиделкой. Но, к сожалению, ты прав, в мире полно мужиков, которые так поступают…
— А вот и неправда, что у нее на глазах, мама ничего об этом не знала.
— Ничего об этом не знала… Да как ты только можешь такое говорить? Не понимаю, как ты можешь поехать на обед к тем двум…?
— Нет. Это ты, как ты-то можешь до такой степени его ненавидеть? Ведь он же твой отец, черт подери.
— Вот именно, потому, что он был моим… Послушай, давай не будем больше об этом, ладно? Дерьмо! Как это так мы начали о нем говорить? Мы же с тобой договорились: о нем — ни слова, мы же это ясно заявили, твердо решили. Ты поступай как хочешь, а я буду делать, как я считаю нужным, только давай больше не будем об этом говорить, прошу тебя, пожалуйста.
— Ладно, ладно. Не будем об этом.
— …
— …
— Скажи лучше, та баба, что ты спас, объявилась? Хоть знак какой-нибудь она тебе подала, хоть позвонила-то она тебе, хоть спасибо она тебе сказала?..
— …
— Алло?!
— Да. Что ты там говорил?
— Я у тебя спросил, объявилась ли та баба, которую ты спас. Ведь они подружки с той, моей, я и подумал, что она должна была объявиться.
— А, нет. Еще нет.
— Что за люди, а? Ладно, созвонимся. Я пойду поиграю в снежки.
— Развлекайся.
— Пока, Пьетро.
— Пока.
— Да?
— Привет, Пьетро.
— Привет. Как дела?
— Хорошо. А у тебя?
— Хорошо. Есть новости?
— Да. Уже приехали.
— Кто?
— Боги.
— Какие боги?
— Боэссон и Штайнер.
— Куда приехали?
— В Милан.
— А-а! Да? Зачем?
— Как это зачем? Подписывать.
— Что подписывать?
— Соглашение о слиянии. Только не говори мне, что ты не знал об этом.
— Не знал о чем?
— Пьетро, ты что, издеваешься надо мной, что ли?
— Нет, я не могу понять, о чем ты говоришь.
— Ты не знал, что они решили приехать в Милан для подписания документов по слиянию?
— Нет.
— Здесь об этом известно всем.
— Но меня там нет. Единственный человек, который рассказывает мне новости, это ты, а ты этого мне не говорил.
— Я думал, что ты об этом уже знаешь.
— А я и не знал об этом.
— Они решили подписывать здесь, в Милане.
— Здесь? С чего бы это?
— Чтобы спрятаться, меньше бросаться в глаза.
— Что за глупости? Они создают самую крупную в мире группу и еще хотят не бросаться в глаза.
— Что тебе сказать, Пьетро. Подписывать будут здесь. Они уже приехали.
— Боэссон и Штайнер…
— Да. Они приехали с женами и детьми. Боэссон остановился в «Принце Савойи», а Штайнер, кажется, у озера, на Вилле д'Эсте. В конце недели пройдутся по магазинам, а во вторник вечером пойдут на открытие сезона в «Ла Скала», а между тем в понедельник во время выходных по случаю празднования Святого Амброзия, когда везде офисы будут закрыты, приедут сюда подписывать. Прости, я был просто уверен, что ты знал об этом.
— Не важно. Ничего страшного.
— Может быть, и ты заскочишь в офис.
— Я? А зачем?
— Просто так, показаться. Здесь теперь пруд пруди разномастных прихвостней, которых я никогда и в глаза-то не видел, французы и американцы. Нас практически оккупировали.
— Я лучше поберегу себя.
— Они заняли зал заседаний. Каждые полчаса заказывают пиццу и анекдоты травят. Мне даже отсюда слышен их гогот, они повсюду суют свой нос.