— Пьетро, не нужно отвечать мне сию минуту. У тебя сейчас сложная ситуация, поэтому ты не способен думать о будущем. Но через месяц, через два все изменится, и к тебе снова вернется желание жить и работать. У всех так бывает, так будет и с тобой. Положись на меня: ты нам нужен, а мы можем и подождать.
Даже Терри пришлось помогать мне, но напрасно этот предатель льстит мне — я «нужный им человек»: да что, на хрен, он такое мелет? Я снова почувствовал себя хозяином положения — я ведь уже отклонил его предложение, правильно? — но лучше бы мне навсегда запомнить, что, когда мне было сделано самое гнилое и гнусное в моей жизни предложение, выяснилось, что я способен в нем увидеть парусники и поля для гольфа. Есть во мне амбициозность, есть и карьеризм.
— Ладно, все равно, — добавляет он. — Пока слияние не завершится, все будет парализовано.
Вилли вовремя не прекратил игру, он начинает проигрывать, и, в конце концов, у него накопился сумасшедший долг, в три раза больший, чем выигрыш, возбудивший его фантазию и мечты.
— Нет, Терри, если я сижу здесь, вместо того, чтобы работать в офисе, это означает, что и я тоже уже принял свое решение. Слияние меня просто не волнует. Меня интересует только моя дочь.
Но Терри продолжает смотреть на меня, как смотрят на несчастного вдовца, — что ж, и это тоже правильно, я вам скажу, потому что отвечаю я ему действительно, как несчастный вдовец.
— И потом еще одна вещь, — добавляю я, — я не могу занять место Жан-Клода: и двух недель не прошло с тех пор, как он был у меня, здесь, где сейчас стоишь ты, и страдал, как собака, из-за того самого самолета. И потом, он нас не «бросал», как выразился Енох: я прекрасно знаю, что его выперли, и поскольку я его друг, не мне сидеть в его кресле.
На этот раз я сказал все предельно ясно: я не выискивал больше отговорки, я не прикрывался своей дочерью, я понятно объяснил, к какой партии принадлежу, однако Терри и это принимает элегантно, ведет себя так, словно я пригласил его в театр. С другой стороны, мне не следует забывать, что этот человек, пришедший сюда, чтобы предложить мне совершить предательство, спустился на пару уровней в видеоигре, то, что мне кажется серьезным и безапелляционным, для него только предварительное прощупывание: легкий светский треп.
— А известно ли тебе, что сделал Жан-Клод? — задает он мне вопрос. — Ты об этом знаешь или нет?
— Нет.
— Он вор, Пьетро. Он лжец, мошенник и вор. Он меня облапошил и обокрал. Ты говоришь, что он тебе друг, он был и моим другом тоже, тридцать лет, знаешь ли. Он воспользовался моим к нему доверием и обокрал компанию: он украл большие деньги, Пьетро. Он фальсифицировал отчеты для того…
О, нет-нет, я даже слышать не хочу об этом. Вне всякого сомнения — это наглая ложь: у меня нет возможности это проверить, Жан-Клода выперли и теперь могут говорить все, что им вздумается. Даже слушать об этом не желаю…
— …а когда я об этом узнал, он начал меня шантажировать. Ты об этом не знаешь, ты просто ничего не можешь знать об этом, потому что ты честный человек, и Жан-Клод не стал впутывать тебя в свои махинации, но…
И не могу я слушать эти слова, слабый и алчный, и падкий на лесть, каким я, оказывается, оказался.
— …он сделал ставку на то, что в данный момент подобный скандал провалил бы слияние, следовательно, нам не осталось другого выхода, как…
После того, как я зарегистрировал в судебных органах мою кинокомпанию и вложил горстку денег, все, что я мог инвестировать, в сценарий, Витторио Медзоджорно умер. Молниеносно трагически скончался. Я пошел на его похороны: там были актеры, режиссеры, продюсеры, но было и много простых смертных, каким неожиданно снова стал я — это были люди, которые могли бы встретить Витторио Медзоджорно в банке, попросить у него автограф, сделать ему комплимент и смешаться с толпой на его похоронах, но даже в самых смелых мечтах они не надеялись работать с ним. Это были также и похороны моей карьеры продюсера, мне даже в голову не могло прийти продолжать реализацию своего проекта с кем-нибудь другим, эти похороны стали для меня посланием свыше, знаком, по крайней мере я так себе это истолковывал, и снова стал работать актером на телевидении, что и определило мою встречу сначала с Мартой, а потом и с Ларой, рождение моей дочери и все то, чем за последние двенадцать лет была моя жизнь.